Банька-Парилка

      В Константиново пришлось остаться, Сережа ведь так хотел, по деревне, видите ли, соскучился. Остановился приезжий городской поэт в самом доме Есениных, при условии, что перед глазами родителей маячить не станет.       Постройка была старой деревянной, с ажурными ставнями и наличниками, да зубчатыми подзоринами. С крыши дома на солнце гордо смотрел деревянный петушок, вырезанный еще прадедом Сергея, над маленьким круглым окошком чердака был нарисован цветок, сейчас, правда, ставший неясным цветастым пятном, рядом с которым висела спутниковая телевизионная тарелка.       Во дворе располагался небольшой огородик, любимое место Сережиной матери, покосившийся сарай, курятник, в котором проживала сейчас дюжина куриц и рыжий петух Борис.       Самое почетное место на участке, рядом со старой яблоней, занимала бревенчатая баня с тяжелой дубовой дверью и металлической трубой, из которой по вечерам валил дым.       Маяковский ненавидел оставаться в Константиново надолго, больше даже не из-за натянутых отношений с семьей крестьянского поэта, которая совсем не одобряла двенадцатилетнюю разницу в возрасте и, тем более, гомосексуализм.       Маяковский ненавидел оставаться в Константиново из-за грязи и сырости.       Вымыть все начисто, продезинфицировать и держать в порядке было просто невозможно. На кухне плесень по углам, редкие, но все же гости, в лице пауков, тараканов и другой живности, включая соседскую кошку.       В бане пропитавшиеся водой доски, негигиеничные ароматные веники и старые ведра. Владимир таскал с собой пачку антибактериальных салфеток и бутылочку геля-антисептика, но и это не помогало ему успокоиться и перестать мечтать о белоснежной ванне и оттертом до блеска кафеле, которые он оставил в Москве, оставил ради улыбки Сережи, не скучавшего боле по дому.       Володя почти не покидал чердак, где вместе с Есениным младшим все протер, вымыл и проветрил, но черт Сергея дернул, начать разговор о походе в баню.       — Надоело мне смотреть на твою рожу, зарос весь уже. Да и отец мой думает, что ты вообще не моешься никогда, или нежный совсем, пауков боишься. — говорил поэт, по-детски улыбаясь и тиская футуриста за колючие от щетины щеки.       — Не нравится — не смотри, и отец твой пусть не волнуется за мою гигиену. Душ нормальный семье построить не смог, не ему судить о моей чистоте. — как всегда хмурясь, сжимая губы в узкую полосу, проворчал Владимир.       Тонким пальцем Сережа попытался разгладить морщинку меж черных бровей своей глыбы, но его руку перехватили за запястье и притянули легкую новокрестьянскую тушку ближе, заставляя поцеловать.       — Тогда как хочешь, а я пошел. Если еще через день от тебя начнет вонять, я с тобой больше не дружу. — засмеялся Есенин, отстраняясь от мужчины, упираясь ладонями в крепкую грудь, — я думал тебе понравится, как раньше на Руси: банька, дубовый листочек к ляшке прилипший и уши красные, а потом сеновал.       Расстроенный отказом Володи, но не хотевший показывать этого, юноша накрыл мужчину одеялом с головой и опрокинул его на матрас, тихо смеясь.       Сергей вышел из дому, завернувшись в махровое полотенце с рисунком разноцветных мячиков, его купили три года назад, когда всей семьей ездили в Геленджик. Все вещи остались в корзине около стиральной машины, запачканные травой и кровью, оставшейся от раздавленного комара.       Ноги в резиновых шлепанцах ступали по мелкому гравию, заставляя его частички тихо шептаться, тонкие бледные руки удерживали полотенце где-то на уровне талии. Пусть сейчас Сережу никто не видел, он старался вести себя раскованно, в душе смущаясь расхаживать по двору в одном лишь полотенце. Есенин не хотел выглядеть как стеснительная девчонка.       Тяжелая дверь со скрыпом открылась, изнутри потянуло горячим влажным воздухом с запахом древесины и сухих листьев. Зайдя и закрыв за собой дверь, поэт глубоко вдохнул носом тягучий воздух, на лбу проступила влага.       В углу стояло эмалированное ведро с горячей водой, а вот холодной, для разбавления, Сережа не нашел. Закрепив полотенце прищепкой, что раньше держала на веревке какую-то мочалку, парень снова вышел на улицу, направляясь к колонке.       Маяковский принюхивался к себе: были ли предпосылки к окончанию дружбы? Некогда гладко выбритые щеки и подбородок действительно обросли жесткой щетиной, темные волосы совсем немного засалились, но поэт точно не источал неприятных запахов, разве что резко пахнущие антисептиком ладони…       «Сереженьке не нравится, ну, а что, разве так плохо?» — Владимир задумался. Может эти пятнадцать минут страданий и с трудом сдерживаемого отвращения стоят того, чтобы вновь стать относительно чистым и увидеть эту довольную рожу? — «А вдруг вши? Мало ли что тут подцепишь, антисанитария, поголовно все блохастые.»       Решительно расстегивая рубашку, футурист встал, тут же сгибаясь и потирая макушку — рост не позволял вставать под этой низенькой крышей, за что мужчина получил неслабый удар по поэтической репе.       В сумке были найдены и сложены аккуратной стопкой чистые вещи. Твердые шаги вновь заставили гравий шептать, горячий воздух снова ударил в нос, только уже абсолютно другой.       Мужчина снял оставшуюся одежду и повесил ее на загнутый гвоздь в небольшом шкафчике, повесил совершенно осторожно и медленно, ведь такие ржавые гвозди вызывали у Владимира страх. Поранится, хоть даже самую малость, а после заражение крови и смерть, от чего когда-то и ушел Владимир Константинович, отец Маяковского.       Ботинки были оставлены под низким деревянным табуретом, предварительно очищенным от паутины старым веником.       Пройдя босыми ногами по влажным, размокшим и кое-где заплесневелым доскам, поэт скривил лицо в гримасе отвращения. За еще одной дверью скрывалась парилка, в которой было значительно чище, но и значительно жарче.       Даже не думая, футурист шагнул в помещение, немного пригибаясь, чтобы не стукнуться макушкой об косяк, и тут же был окутан тягучим, обжигающим воздухом. Володя поспешил сесть, ведь у потолка, где как раз находилась его голова (один из минусов высокого роста, особенно в деревне), собрался самый горячий воздух, заставляющий задержать дыхание и раскраснеться.       Волосы быстро стали влажными, не то от воздуха, не то от пота, капли которого выступили на коже. К бледному, после дождливой московской весны, лицу быстро прилила кровь, голова будто стала тяжелее.       Полотенцу, найденном на полке, тут же нашлось применение в виде маскировки не совсем пристойных картин, которые Владимир хотел скрыть от рядка икон, висевших на противоположной стене: хоть в высшие силы веры нет, но под этими взглядами все неуютно себя чувствуешь.       Сергея все не было.       «Может домашние чем отвлекли, или забыл что-то. Лишь бы пришел скорее, а то совсем сварюсь.» — говорил себе Маяковский, стараясь отвлечься от навязчивого древесного запаха и пристального взгляда Божьей Матери.       С небольшой, но ухватистой силою, держа в руках два («для равновесия») ведра ледяной воды, и терпя прищепку, неприятно впивавшуюся в живот, Сережа дошел до бани, открыл дверь ногой.       Ведра опустились на пол, пока поэт разминал уставшие руки и приводил в порядок дыхание, после утомительной прогулки с нагрузкой.       С горем пополам, холодная вода была доставлена к горячей, полотенце отправлено на крючок, а желание отогреть озябшие ноги в парилке, с каждой секундой, проведенной на плесневом паркете, возрастало.       Считая, что в бане Есенин находится лишь в компании пауков, он открыл дверь в парилку, стоя перед ней полностью обнаженным.       Мгновенно щеки покраснели просто до невозможности, жаркий воздух казался холодным, пронизывающим до костей ветром по сравнению с горящим лицом юноши.       Не смея двигаться и цепенея от смущенья и стыда все больше, крестьянский поэт стоял на пороге, смотря на Владимира, скользящего по фигуре Сергея оценивающим и, однозначно, влюбленным взглядом.       — И всегда ты… тут так расхаживаешь, балалаечник? — не скрывая ухмылки, пробасил мужчина.       Те многочисленные девушки, которых Володя видел обнаженными в совершенно разных ситуациях, не вызывали у него такого чувства. Даже Лиличка, в которую долгие годы был влюблен Маяковский, и сейчас продолжавший за ней бегать, не могла сравниться с раскрасневшимся, до жути смущенным мальчишкой, что по незнанию зашел сюда без полотенца.       Этот калейдоскоп, фейерверк: желание, возбуждение, бесконечное восхищение и умиление, вызванное этим существом, простым деревенским юношей, школьником, так любящим березки молодым поэтом.       Возможно, он был не идеален, и не понравился бы каждому, но это влюбляло в Сергея еще сильнее, еще заметнее, глубоко вселяло его в мозг, сердце и душу Маяковского, заставляя не забывать и не прекращать любить.       За тонкие щиколотки, за немного кривые ноги, за округлые бедра, за острые плечи, за родинку на боку, за этот смешной рост в 167 сантиметров, за смущенье, испуганные голубые глаза, сведенные в удивленьи светлые брови, непослушные кудри и за все вместе, за все существо Сережи.       — Да ладно, чего ты разволновался? Вот он я, пришел. Садись давай, а то удар тепловой схватишь. — Володя протянул парню забытый кем-то халат, висевший прямо под иконами, имажинист схватил махровую тряпку и закрылся ей до самого носа.       — Глаза закрыть не мог, скотина? — пропищал Сергей, начиная дрожать.       — Чего я там не видел? Как будто ты особенный какой-то. Все как у всех. Красивый правда, сука, но это уже не твои проблемы. — мужчина усадил его рядом с собой, приобнимая за плечи.— Тише, не вынуждай тебя успокаивать. Разве ты не рад, что я пришел и даже не ною?       — Рад. Ты только не рассказывай никому, я ведь не хотел, чтобы все это так… Володя. — имажинист вздохнул, укладывая вихрастую голову на плечо Маяковского. — Какой же ты мудак.       После долгих разговоров, смешков и подколов со стороны Владимира, раздельного (к сожалению самого юмориста) принятия ванны, точнее сказать ковшиков и ведер, решено было идти на речку, голову остудить.        Через соседские дома: большие и маленькие, новые и старые, жилые и уже заброшенные; заборы, сараи, гаражи, привязанных к кольям коров и лошадей, недовольных бабушек, ворчащих на влюбленных, поэты смеясь и пытаясь скинуть друг друга в кусты и на капустные грядки, дошли до рощи.       Дальше по высокой, особенно для Сергея, траве, молодые люди добрались до Оки. Вода была спокойной, течение медленное, а ветра сегодня совсем не было.       Есенин бросился прямо в камыши, не желая идти до небольшого песчаного пляжика с плавным спуском в воду. По воде пошли неясные, кривые круги, смешивая голубизну неба и зелень окружающих деревьев.       Вынырнув ближе к пляжу, в чистой воде, Сережа потер глаза, откидывая назад мокрые волосы.       Кожа его вновь стала светлой, оставляя румянец лишь на щеках и кончиках ушей, смущенье осталось только в глубине души.       Улыбаясь, он посмотрел на Володю, стоящего еще на берегу, и утянул его к себе, с брызгами, смехом и ругательствами со стороны футуриста.       — Золотою лягушкой луна распласталась на тихой воде. И Сережа тоже. — отплевываясь от воды и снимая со лба камышовый лист, прочитал наизусть Владимир.       — А ты говорил, что стихов моих не знаешь. — Прошептал Сергей на ухо, цепляясь пальцами за мокрые плечи Маяковского.