start//end

Я всегда любил слушать и наблюдать больше, чем говорить. Слушать, как, заливая воду из вскипевшего чайника в две кружки, деля один чайный пакетик на двоих, за окном завывает осенний ветер. Наблюдать, как он, сидя на до жути скрипучем, повидавшим многое, затхлом диванчике перед телевизором, кутается в плед. Слушать о нескончаемой череде безвкусных будней кого-то из знакомых, ошибочно принимающих, что мне интересна их пресная радость материальными благами. Наблюдать, как он, перебирая ночью длинными пальцами шуршащее одеяло, которое мы делили на двоих, причмокивает во сне, переворачиваясь, и мирно сопит в мое плечо. Видеть, как под ногами хрустит листва, пока мы, взявшись за руки, идем из ближайшего супермаркета, замёрзшие донельзя, но радостные от тепла в сердце. Слушать, как на кухне капает вода из крана, пока он бормочет что-то, уставший после смены, устроившись так нагло на моих коленях, но все так же трепетно водя руками по моему лицу. Наблюдать, как со шмыгающим носом, но счастливый он играет с сыном соседки на детской площадке. Что я обожал больше всего? Я обожал слушать его смех, он неповторим, серьезно. Да, думаю, я окончательно свихнулся, но я даже моргать боялся, пытаясь запечатлеть каждое мгновение, его жесты и мимику в эти моменты. Я много раз думал, на что же он похож, и в конечном итоге пришел к сравнению его смеха с шипучкой. Когда кладешь ее в рот, она сначала приятно покалывает кислинкой, а после взрывается фейерверком во рту, оставляя после что-то эфемерно-приторное. Его смех был таким же — искристым. Думаю, я бы нашел множество аналоговых эквивалентов за нашу совместную жизнь, сравнивая его и все, что он делает, со множеством прекрасных вещей, но аналогии проводить даже незачем, ведь он сам по себе был самым прекрасным явлением в моей жизни. Я всегда любил слушать и наблюдать, особенно рядом с ним, пытался вобрать в себя как можно больше, но сегодня, думаю, возненавидел все звуки и картинки, проносящиеся перед глазами. Наверное, лучше быть глухим и слепым, а лучше с дырой в груди вместо сердца, которое сейчас болезненно ноет. Не помешало бы, конечно, вырезать непонятно откуда взявшееся чувство привязанности, больше походящее на зависимость сейчас, но все, что я могу, так это бездумно смотреть прямо, не имея сил совладать с окутывающими меня эмоциями. Вижу перед собой только его. Мертвенно бледные пальцы, сцепленные в замок на животе. О боже, он вообще ел? Его лицо, такое родное и... неживое. В голове вакуум, электрические разряды в виде воспоминаний и осознания произошедшего. Нет, это не он. Это не может быть он. Исключено. Я вернусь в нашу старую, замызганную квартиру, которую ты отказывался покидать из-за множества значимых для нас обоих событий, и найду там тебя. Ты же будешь там? Скажи мне, прошу тебя. Я подхожу ближе, игнорируя недопонимание на некоторых лицах. Хватаюсь за его руки, вкладываю свое сердце, оставляя внутри пустую дыру. — Тэ… Тэхен, — голос осипший и тихий, безжизненный. Это мой голос. Но мое сознание отказывается принимать это. Как будто где-то вдалеке кто-то говорит, не я. Это не мой голос. Будто кто-то другой долго и надрывно кричал, срывая голосовые связки, размазывая слезы с дождем по лицу, не я. — Тэхен… — ощущение, что я вою, на деле же безмолвно трясусь, роняя слезы на застывшее лицо. — Открой глаза, солнышко, — кажется, что умоляю, на деле же губами еле шевелю, никакого звука так и не издаю. Провожу по лицу, закрытым векам и ресницам с небывалой нежностью, боюсь, что рассыплется. Утыкаюсь ему в грудь и зову. Мне кажется, что я слышу его плач. Но это лишь ветер гуляет между могильных плит. Тэхен мертв, он не откроет глаза, не зароется сейчас пальцами в мои отросшие волосы. Его впалые щеки не зальются румянцем от моих поцелуев. Его бледные губы не растянутся в улыбке. Отныне он словно статуя, прекрасная и безмолвная, ни одна эмоция больше не отразится на его мраморном лице. Мне кажется, что пальцы у меня такие же холодные, а лицо такое же белое. Через дымку, севшую на глаза, вижу, как какие-то люди закрывают крышку гроба, чувствую, как кто-то теребит меня по плечу, призывая встать с мокрой земли. — Куда вы? — неразборчиво бормочу. — Он же… он же там задохнётся, — глазами, полными шока, смотрю, как Тэхена опускают на дно могилы. — Зачем вы засыпаете его землёй? — чьи-то руки обвивают меня вокруг пояса, пока я пытаюсь вырваться. Хочется за Тэхеном в могилу лечь. — Вы убьете его, — шепот, пытаюсь проглотить истерику, но все равно кричу. — Чонгук, — руки, сдерживающие меня до этого, рывком поднимают с земли, пытаясь отрезвить болью, впиваются в предплечья стальной хваткой. — Чонгук, черт возьми, — пелена с глаз пропадает, голос немного отрезвляет. — Хо… Хосок? — фокусирую взгляд на лице обеспокоенного друга. Руки, скрытые манжетами пиджака, трясутся. — Приди в себя, — сжимает мое плечо сильнее, видимо, чтобы я перестал метаться взглядом. — Тэхен… — снова шепчу, повторяя как молитву его имя, цепляюсь за Хосока как за спасательный круг, ноги почти не держат. — Тэхена нет, Чонгук, мы на его похоронах, — реальностью отрезвляет, ощущение, будто пытку этим предложением устраивает. Наверное, я все бы вытерпел, любую физическую боль. Ожоги, удары, лезвием по коже — все в конечном итоге заживёт, оставляя неприятные шрамы в напоминание. Но вот «Тэхен мертв» похуже всех пыток делает. Заживо вспарывает, оставляя зияющую дыру внутри, подвешивает за крюки, сковывает сознание, пускает леденящие вибрации, обездвиживает. На вечные муки обрекает. Эта боль другая, она патокой растекается по венам, липким ядом отравляет, душит. После нее не остаются шрамы, потому что пока она внутри - ничто не заживает, а она не покинет меня, теперь никогда. — Тэхен… мертв? — сглатываю, но вслух свой приговор повторяю. — Мертв, Чонгук, Тэхен умер, его больше нет, — мне как маленькому ребенку объясняет, будто самую понятную истину. Меня хватает лишь на то, чтобы уткнуться в плечо Хосока, роняя беззвучно слезы. Истерика в который раз вновь подкатывает к горлу, не давая возможности мыслить, парализует. Принимаю свое наказание, соглашаюсь. Знаю, что теперь перед собой только его образ видеть буду среди неразберихи окружающего, смешавшейся в нечто серое и грязное. Понимаю, что его голос, гуляющий по ветру, всегда буду эхом слышать. Мне кажется, люди именно так и умирают, сгораю изнутри, оболочку оставляя. В глазах нет больше жизни, только потухшие угольки. Он ушел, в наказание меня оставил в реальности, ежеминутно ломающей и крошащей кости. Говорят, что живых мертвецов не бывает, но именно таким я сейчас себя и ощущаю. Я умер, жизнь меня покинула, она сейчас лежит под землёй. У нее были красивые длинные пальцы, которые я любил перебирать и рассматривать, у нее был искристый смех, пушистые ресницы, часто сухие губы, но мне все равно нравилось их целовать. У нее была привычка делить всю нашу одежду на двоих. У моей жизни было имя, и звали ее Ким Тэхен. Судорожно глотаю воздух, прилагаю тщетные попытки нормализовать дыхание, Хосок успокаивающе гладит по спине, но не помогает ни черта. Пытаюсь сделать глубокий вдох, по-прежнему пряча лицо в сгибе его шеи, легкие пронзает острой болью, хватаюсь за лацканы пиджака Хосока. Я должен, ради Тэхена должен. Осторожно пытаюсь снова вдохнуть поглубже, больно, но надо привыкать. Чувствую руку на своем затылке, перебирающую мои волосы. Так делал он, и Хосок об этом знает. Пихаю глубже незакончившуюся истерику, дабы не упасть в глазах всех присутствующих еще ниже. Приподнимаю голову, заглядывая в глаза друга, считываю в них немой вопрос: «Ты в порядке?». Хочется ответить, что нет, теперь никогда не буду, что уже не знаю каково это — быть в порядке, и не узнаю, но я лишь еле заметно киваю. Поворачиваюсь к надгробию, игнорируя любопытные взгляды, бросаю грубое: «Представление окончено», и подхожу к могиле, куда падают последние горсти земли, замуровывая Тэхена вечным сном. Тошнит сейчас от всех этих разодетых в черное людей, выбравшихся из своих теплых домов в этот промозглый день, дабы потешить свое эго, убеждая себя в том, что они пришли отправить на упокой близкого им человека. Лицемерие плещет через край, когда я слышу еле различимый всхлип в толпе. Никто из них не был рядом, никто не помог, однако им хватает сейчас совести скорбеть по нему. По тому, чей образ каждый из них составил и дополнил в своей голове самостоятельно. Но больше всего тошнит от себя. От беспомощности над происходящем, от ненависти к себе, скручивающей все внутри в тугой узел. В голове нон стопом крутится «не успел», но я, внешне сохраняя холодное спокойствие, подхожу ближе, присаживаясь на корточки. Пытаюсь улыбнуться, но получается как-то поломано, с каждой секундой все труднее сдерживать все внутри. Тянусь к холодному камню могильной плиты. — Я люблю тебя, Тэхен, спи сладко, солнышко, надеюсь, теперь тебе хорошо, — голос срывается на последних словах и я понимаю, что на моих щеках вновь появляются мокрые дорожки от слез, утираю глаза рукавом. — Прости меня, прости, что не успел сказать, — еще ниже наклоняюсь, шепча. Уже нет смысла просить прощения, я, придавленный этим грузом, теперь буду вечно нести его за собой в одиночку. — Пойдем, Чонгук, — на мое плечо вновь ложится рука Хосока, я оборачиваюсь на его голос, смотрю снизу вверх, замечая застывшие слезы в его глазах. — Пошли, — в последний раз смотрю, прося одними губами прощение, которое буду просить до конца своих дней, но так и не заслужу.

***

— Ты отлично держался, — непонятно зачем Хосок пытается меня успокоить. — Как человек, потерявший смысл жизни? — пытаюсь пошутить, но звучит жутко, лицо Хосока скрашивает недопонимание, он ведет бровью. Мы идем по темной улице, фонари кое-где назойливо мигают, а где-то и вовсе перестали работать, так что лицо друга я вижу лишь в тени и не особо могу разобрать, какие эмоции он испытывает. Я хотел уйти уже часа как три назад, но Хосок настоял, чтобы я остался с ним, боялся, что со мной может что-то случиться, что я что-то с собой сделаю. Пришлось и дальше терпеть все эти всхлипы и выслушивать сожаления в свой адрес. — Чонгук, — в его голосе слышится мольба. — Нам всем больно, пойми. — Я понимаю, Хосок, но ты, блять, как никто другой знаешь, что я виноват перед ним больше всего, — не замечаю, как мой голос грубеет. — Ты не виноват, Чонгук, он любил тебя, слышишь? Он никогда не винил тебя в этом, — он хватает меня за локоть, но я выдергиваю руку и, резко остановившись, поворачиваюсь к нему лицом. — Зато я, — тычу указательным пальцем себе в грудь, выплевывая слова, — я виню, Хосок. Он любил, да… А он знал, что я тоже? Как, блять, мне с этим справиться, ты знаешь? — тяну вниз галстук, расслабляя узел, снова не хватает воздуха. Боль плещет через край, моих сил не хватает держаться дольше, но я не могу рассыпаться перед Хосоком, он и так видел достаточно. Зарываюсь в спутавшиеся волосы на затылке, до боли оттягивая назад, жмурюсь. Еще немного. Натягиваю маску, кое-где покрытую паутинами трещин, и выдыхаю. Первый раз она треснула несколько месяцев назад, когда я захлопнул дверь, забрав все вещи. Второй - пару дней назад, когда Хосок откуда-то достал мой номер и позвонил, объявляя приговор, награждая неподъемной ношей. Потом еще и еще, за последние дни она пришла в негодность. Осталось дождаться пока он уйдет, и я смогу снять ее, побитую и изношенную. Хосок выжидающе смотрит на меня, но молчит. — Мне пора, — бросаю коротко, надеясь, что Хосок не захочет держать меня дольше и ничего не заподозрит. — Куда ты? — В нашу квартиру, куда еще? — Ты уверен… — он заминается, поправляя полы пиджака, — уверен, что готов? — Я ни в чем теперь не уверен, — еле слышно, обреченно. — Возьми это, — Хосок достает из внутреннего кармана флешку. — Это…? — Он бы хотел, чтобы ты увидел, — я протягиваю руку, сжимая последнюю частичку, связывающую с ним. Хосок больше ничего не говорит и, развернувшись, уходит в другую сторону, скрываясь за углом. Я, наконец-то, даю волю всей той боли, что на протяжении дня сковывала меня изнутри. Слезы обжигают глаза, но легче не становится. Надо привыкать, больно будет всегда, напоминаю себе в очередной раз. Я облокачиваюсь спиной о кирпичную стену здания, сползая по ней на холодный асфальт. Больше не пытаюсь успокоиться или сдерживаться, все равно не отпустит, отчаянно глотаю свои болезненные стоны, позволяя боли убивать себя изнутри. Мимо проносятся машины, слепя лицо светом фар. Хоть бы никто не остановился проверить на наличие жизни, потому что я если и живой, то точно не внутри. Безразличие спадает с меня тлеющими лоскутами, осыпаясь пеплом подо мной. Теперь больно будет всегда.

***

Я бездумно хожу по нашим местам, пытаясь почувствовать его, но ощущаю лишь фантомные отголоски проведенных вместе с ним мгновений, сохранённых в памяти. Не считаю время, больше никто не ждёт, некуда возвращаться, мне больше нигде не найти своего места. Мое место рядом с ним было. Убить бы это чувство, но оно заставляет кровоточить что-то в дыре над ребрами, сердца там больше нет, я его Тэхену в руки вложил, теперь оно в двух метрах под сырой землей, его бледными пальцами зажато. Я бы попытался забыть, дышать через раз, не чувствовать вкуса и красок, но оно все равно убьет меня. Когда, устремляя взгляд наверх, я хочу увидеть звёзды, мне кажется, что там ни черта, попросту темное полотно, затянувшее небо. Я смотрю, думая, что вот-вот увижу его, так глупо надеюсь, будто ребенок, которому пять лет. Он всегда любил звёзды, и небо ночное любил. Некоторые могли посчитать его странным. Тэхен попросту сохранил в себе детскую мечтательность, такого были лишены многие в наше время, конченные реалисты. Он всегда что-то говорил, смотря на звёзды. И сейчас даже они, скрываясь за облаками, оставляют меня под мрачной завесой, насмехаясь. Сколько бы я не вглядывался, в надежде найти просвет, его не будет. Пока я жив, я не увижу мерцающие огоньки, которые всегда играли бликами в тэхеновых глазах. Веки слипаются то ли от пролитых слез, то ли от недостатка сна и выпитого алкоголя. По новой рассматриваю наши подъездные стены, кое-где с облупившейся или отвалившейся краской. Не с первого раза вставляю ключ в замочную скважину, руки трясутся. Проворачиваю три раза, слышу характерные щелчки, в голове проносится хосоково: «Ты готов?». Нет. Прислоняясь головой к двери, боюсь потянуть за ручку и зайти. Его там не будет, больше никогда не будет, судорожно вздыхаю. Дёргаю дверь на себя и захожу, позволяя памяти убивать меня воспоминаниями. Он ничего так и не поменял, за все те месяцы что меня не было рядом. Даже этот нелепый его снимок в рамке, стоящей на полке рядом с телевизором. Диван такой же убогий, темно-зелёного цвета, и скрипит так же жутко. Подушка, которую он всегда обнимал, засыпая, пока ждал меня, лежит у подлокотника. Хватаю ее, прижимаясь щекой, и глубоко вдыхаю. Пахнет им. Обнимаю ее, сворачиваясь в позе эмбриона прямо на полу перед диваном, и снова роняю слезы, смешивая его запах с солью. Повторяю его имя, продолжая дышать болью. Сил встать нет. Я могу лишь трепетно перебирать прошлое в своей памяти, что греет и одновременно разрывает душу. Следующим утром, разлепляя глаза, опухшие от слез и сна, мне кажется, что я сейчас почувствую запах кофе, встану и увижу его на кухне, сидящим на подоконнике, прижимающим большую кружку к себе. Тэхен снова будет вглядываться вдаль или вниз, наслаждаясь видом. Но единственное, что я вижу — пыль, танцующую в лучах дневного солнца, просачивающегося через окна. Снимаю пиджак и галстук - я так и уснул в костюме на полу - прижимая к себе подушку Тэхена. Плетусь на кухню, стараюсь особо не смотреть по сторонам - воспалившееся сознание на каждом углу подсовывает призраков прошлого. Противоречие заключается лишь в том, что я хочу этого так же сильно, как и ненавижу. Завариваю кофе. Три ложки растворимого, как он любил, никакого сахара и много молока. Пью, давясь горечью, пытаясь впитать ее в себя. Хотя, кажется, я весь состою из боли, горечи и сожалений. Подпирая собой кухонную стойку, медленно пью, улыбаясь. Мы часто ссорились из-за этого. Он совсем не берег свое здоровье, пил много кофе и вечно тянулся к сигаретам, не смотря на запреты врачей, пропускал приемы таблеток. В кармане вибрирует телефон, оповещая о новом сообщении, я хватаю его, вытаскивая с флешкой, переданной Хосоком, о которой я забыл. «Он хотел бы, что бы ты видел» — в голове голос друга со вчерашнего дня, смазанного в мутное пятно. Уведомления и вибрирующий телефон на пару с горьким кофе перестают иметь значение, пока я, поджав губы, несусь обратно в единственную комнату, по пути сбиваю стул, который грохотом режет тишину и мои ушные перепонки, но не останавливаюсь. Надеюсь, что ноутбук Тэхена на месте. Он оказывается там же, где и обычно. Включаю, секунды запуска тянутся вечностью, не считаю какой по счету и глубине получаю порез, видя, что на заставке наше общее фото. Тэхен повис на моей шее, наклонившись ближе к камере, была рождественская ночь, поэтому в наших руках бенгальские огни, где-то за кадром снимает Хосок и ржет с того, как я, приобнимая Тэхена за талию, пытаюсь оттянуть его подальше от искр, которые могут попасть в лицо. Боль снова режет, заставляя зажмуриться, чтобы получилось снова сделать вдох. Провожу подушечками пальцев по лицу Тэхена - такой красивый. Чувствую тепло от включенного монитора, представляя, что касаюсь его. Вставляю в проем флешку. Сглатываю, открывая документы. Это видеозапись. Точнее, их несколько, и на каждой его лицо. Не зная, чего ожидать, запускаю первую. Меня встречает черный экран, я перестаю дышать.

***

start//

— Привет, Гуки, — его голос тихий и сиплый, он плакал, его лицо помятое. Он сидит на стуле на кухне, подтянув под себя ноги, обнимает их, чуть склонив голову в бок. — Прошло несколько дней, с того момента, как ты… — он замолкает, пытаясь сдержать слезы, выдает себя тем, что поднимает голову к потолку и часто-часто моргает, закусывая нижнюю губу, — как ты ушел, Чонгук… — бьет, не жалея силы, заставляя спереть дыхание. — Ты почти ничего не забрал из своих вещей, только документы. Даже ее, — кивает вперед. — Я так долго копил на профессиональную камеру для тебя, не говорил, что нашел еще одну подработку, чтобы успеть до рождества. Когда я только дарил ее, ты так светился, серьезно, — тянет уголки губ вверх в бесцветной улыбке. Мне больно от его вида, я снова даю волю слезам, как мой организм еще способен выделять такое количество влаги? — как новогодняя елка, Гуки, — жует губу. — Прости, я забылся… Довольно странно говорить с тобой вот так, надеюсь я не свихнулся. Даже не знаю как мне в голову пришла эта идея, но, — он часто останавливается, — наверное, мне от этого легче. Не думаю, что ты когда-нибудь это увидишь, хотя, кто знает, как сложится, — пожимает плечами. — Со мной все хорошо, надеюсь с тобой тоже. За последние дни я много думал. Когда все это произошло? Что я упустил? Я никогда не буду винить тебя, Чонгук, никогда. Я люблю тебя, и я не знаю как можно держать обиду на тебя. Закрывая за собой дверь нашей квартиры, ты по-прежнему остался моим всем, моим смыслом. — Ты тоже, Тэхен, слышишь, солнце? Ты тоже, — отчаянно пытаюсь поверить в то, что этот Тэхен способен меня услышать. — Тебя можно понять, Чонгук. Связывать жизнь с таким как я… — я не хочу слышать эти ужасные слова, — пустая трата времени, я… — хочу оглохнуть, потому что невыносимо. Невыносимо слышать и знать, что он так думает о себе, — я ненавижу, когда люди говорят: «Я тебя понимаю», потому что каждый чувствует все по-разному, и никто не испытывает тот же коэффициент боли, что и кто-то другой в определенной ситуации. Но я пытаюсь понять тебя, Чонгук. Я знаю, что множество средств уходило на обследования, препараты… Это не давало жить нам нормально, ты не мог поступить в университет, не мог отучиться на фотографа, как мечтал. Мы даже не могли съехать с этой квартиры, — водит глазами по стенам. — Я знаю, как ты не любил ее. Не любил. как тут пахнет сыростью, как зимой нам все равно приходилось мерзнуть, несмотря на отопление, — я согласен жить здесь столько, сколько угодно. Я согласен вернуться к нашему прежнему образу жизни, работать на двух работах, после отправляясь на еще одну подработку в магазинчик через дорогу. Согласен, лишь бы снова его касаться, видеть улыбку, видеть его живым. — Надеюсь, теперь ты заживешь лучшей жизнью, Чонгук. Надеюсь, на твоей совести больше не будет балласта в виде меня, — он прикрывает глаза, тянется рукой к камере, экран потухает.

//end

***

Слышу, как кто-то в подъезде звенит ключами, после входная дверь открывается, впуская с собой уличную стужу, и на пороге появляется Тэхен. У него сбито дыхание, сколько можно сломя голову бегать домой после работы, чтобы увидеть меня, пока я не ушел на смену? Пихаю поглубже неуместное сейчас беспокойство и желание отчитать его в очередной раз, что не бережет здоровье. Он улыбается, подходя ближе, и, в чем есть, не снимая пальто с шарфом, небрежно обмотанного вокруг шеи несколько раз, залезает с ногами на диван. — Привет, — целует меня в щеку, прижимаясь всем телом, пускает по мне мурашки. — Я соскучился. — Тэхен, — понимаю, что тянуть времени смысла нет, иначе не смогу, — нам нужно поговорить. — пытаюсь сказать грубо, но он, похоже, не замечает. — Что такое? — лениво отстраняется от меня, откидываясь на спинку дивана и закатывает глаза. — Я снова выпил слишком много кофе? Бежал с работы, чтобы поскорее увидеть тебя? В чем я снова налажал, Чон Чонгук? — наигранно обиженно тянет, как ребенок, рывком поднимаясь на ноги. С его плеча спадает шарф прямо на пол, но Тэхен, переступив его, уходит в сторону кухни. Не позволяю себе потянуться и поднять его, зарывшись носом, вдохнуть тэхенов запах. — Это твоя жизнь, Тэхен, делай с ней все, что хочешь, — слова, которые я говорю, режут слух. Я замечаю, как он на секунду останавливается, будто оцепенев, и напрягается. — Хочешь кофе? — как ни в чем не бывало подходит к кухонной стойке, открывая шкафчик, где обычно стоит банка растворимого. — Ты знаешь, что я его ненавижу. — Знаю, — поворачивается ко мне, читаю в его глазах тревогу. — Я хотел сказать, что ухожу, Тэхен, — цепями свое сердце мысленно сковываю, чтобы не билось так бешено. Маску на себе отлично держу, не даю разъедающей лжи просочиться сквозь нее. Она отлично отполирована мной же, красуется на моем лице едким безразличием, ни единого изъяна. Банка с кофе выскальзывает из рук Тэхена. Слышится короткий звук встречи стекла с поверхностью пола, осколки разлетаются в разные стороны, но он будто даже не замечает этого, устремив свой взгляд на меня, даже не моргает. На миг меня охватывает волнение — не наступит ли он на осколки и не поранится ли? Но это длится ничтожное мгновение, я просто надеюсь, что он не заметил этого изменения. Я встаю, смотря прямо в глаза, в которых нещадно собирается влага, но Тэхен все равно не моргает, смотрит на меня, как на приведение, и молчит. В этот момент я хочу проснуться, ущипнуть себя и проснуться, чтобы выбраться из этого кошмара. Но не разрешаю себе много думать, понимая, что действительности не перенесу. — Я больше не хочу быть с тобой, — первая слеза скатывается, разбиваясь меж осколков на полу, но Тэхен по-прежнему молчит, не двигаясь. Лучше бы кричал. Лучше бы просил ответов, требовал их. Лучше бы подошел и что есть силы ударил, чем вот так. От этого взгляда больно, вымораживает, понимаю, что кошмар с реальностью смешивается. Лучше бы сказал сейчас, как ненавидит меня. Пожелал смерти и бросил уйму проклятий в спину, а после хлопнул со всей силы дверью. Но он просто стоит. Стоит, и в его взгляде читается… понимание? Черт возьми, он смотрит так, будто догадывался об этом. Будто знал, что это когда-нибудь случится. Этот взгляд заставляет меня к себе большей ненавистью пропитаться. Но все это внутри. В ответ смотрю без капли сожалений, последние силы уходят, чтобы окинуть его сжавшуюся фигуру непроницаем взглядом и сказать: — Прощай, Тэхен. Я выхожу в коридор, хватаю заранее собранный с документами портфель, и вылетаю в подъезд. Не слышу за собой никаких звуков, останавливаюсь, маска дает первую трещину. Хочется вернуться прижать его к себе, сцеловывая дорожки слез, появившиеся на его щеках по моей вине. Хочется признаться ему. Сказать, в какое дерьмо ввязался. Услышать от него, что мы справимся. Но я прибавляю шаг, в надежде сбежать от назойливых мыслей, посылаемых ноющим сердцем в мою голову. Повторяю, что все это ради Тэхена, ради его здоровья и жизни. Но что-то внутри меня селит сомнение, что я ошибаюсь.

***

Лежу на подоконнике — излюбленное место Тэхена по утрам. Вместо кружки кофе в руках между указательным и средним пальцем тлеет неизвестно какая по счету сигарета. Думаю, меня это не волнует, меня даже не волнует, что я вроде как даже не курю - ненавижу эту горечь во рту на пару с послевкусием от выпитого кофе. Однако он любил именно эти сигареты, и именно он после выпитого кофе по утрам скуривал одну до фильтра. Я запрещал ему больше одной в неделю, да. И он слушал меня, говорил, что если и бережет свое сердце, то только для меня. Усмехаюсь получившейся иронии. Фраза «бережет свое сердце для меня» ведь и вправду воспринималась и в прямом, и в переносном смысле, к сожалению. Вокруг меня уже белый туман, образованный табачным дымом. Одна моя нога свисает с подоконника, болтаясь туда-сюда, другая, согнутая в колене, носком задевает его так и недокуренную пачку. Я не взял оттуда ни одной сигареты, да я ее даже не трогал, она лежит на том же месте, куда он положил ее своими руками. У меня не хватит духу взять ее в руки, скурить все, что там осталось, или, быть может, выкинуть к чертовой памяти. Я уверяю себя, пытаясь пойти против законов и времени, реальности, нелепо размышляю о том, что вот в один день, ночь, вечер - неважно когда - он придет, вернется после долгого отсутствия, и я не задам ему ни единого вопроса, нет. Тэхен подойдет к окну, улыбаясь так и оставшейся лежать на месте его пачке «gold», достанет оттуда последнюю, в улыбке зажимая ее между губ, а я, обнимая его со спины, устроив голову на его плече, дам ему прикурить. И этот момент будет счастливым. Счастливым, не смотря на то, что он возьмет в рот гадость, которая убивала его, по моим словам. Счастливым, не смотря на то, что Тэхен будет по-прежнему болен. Он будет счастливым, потому что его руки будут покоиться поверх моих, лежащих на его животе, и они будут не холодными. Счастливым, потому что я наконец-то скажу ему все. Счастливым, потому что, возможно, он вновь улыбнется или искристо засмеется. Он будет счастливым, потому что он будет живым. И этот момент никогда не настанет, потому что я не заслуживаю больше счастья в мире, где нет его. Сейчас я понимаю, что единственной гадостью, которая действительно его убивала и травила, на самом деле был я. — Чонгук, что ты устроил? — из мыслей вырывает голос. Нет, он не из моего воображения, реальный вроде. Я поворачиваю голову в надежде найти того, кто говорит, но сизая пелена перед глазами позволяет увидеть лишь силуэт с очертаниями. Щурюсь, узнавая Хосока, махающего перед своим лицом рукой, дабы рассеять дым. Он ставит шуршащий пакет на стол - по всей видимости там продукты - и стремительно настигает меня, вырывая окурок из моей руки. Я не успеваю заметить, как он хватает меня за ворот футболки и тянет наверх. Я принимаю сидячее положение, все также дезориентированно наблюдая за его действиями. Он пихает меня локтем в бок, заставляя спрыгнуть с подоконника, и открывает окно. В помещение сразу же проникают звуки с улицы, заставляя попрощаться с тишиной. — Ты вообще знаешь, что такое проветривание? — он поворачивается ко мне, запыхавшийся, и смеряет злым взглядом. — Надумал задохнуться, чтоб поскорее отправиться к любимому? — давит на больное, но я не отвечаю, намереваясь развернуться. — Так вот, знай, — снова хватает меня за ворот футболки, больно дернув и приложив головой о стену сзади, заставляет смотреть на себя, — если существует такое место, с которого ему дозволено наблюдать за нами, то он сейчас смотрит на тебя с презрением в глазах, Чонгук. Ты меня слышишь?! — кажется, он кричит на меня, но я слышу его как через воду. В глазах темнеет, и в этот момент я снова надеюсь, что услышу лишь тишину. Но Хосок снова прикладывает меня головой о стену, не скупясь на силу. — Какого хуя?! — рычу, сбрасывая его руки. От настигшей агрессии хочется вмазать ему, но я изо всех сил сдерживаюсь. Он подходит к раковине, берет стакан из-под кофе, стоящий рядом с ней, выливает остатки и наполняет его водой. Полностью игнорирует мои слова и мат, направленный в его сторону. Разворачивается, улыбается и выливает на меня только что наполненный стакан. Вода оказывается ледяной, пиздец. Кажется, немного утихшая до этой секунды ярость просыпается во мне с новой силой. Я выхватываю этот несчастный стакан и со всей дури кидаю в противоположную стену, злостно смеряя Хосока взглядом, когда он лениво оборачивается, дабы посмотреть на осколки, и хмыкает. Смотрю на него из-под прилипших ко лбу отросших прядей, которые чертовски мешают. — Успокоился? — без капли сожаления за свои действия. — Круто я придумал, чтобы тебя взбодрить? — Ты че, ебнулся? — спрашиваю непонимающе. — Нет, Чонгуки, — подходит ближе, но я делаю шаг назад, — ебнулся у нас как раз-таки ты, — больно тычет мне в грудь пальцем, я оказываюсь снова зажат между стенкой и Хосоком, - и я рад, что не окончательно. — О чем ты? — пытаюсь сказать чуть громче, чтобы это не было похоже на шепот. Из-за долгого молчания голос грубее, чем обычно. — Какое сейчас число, Чонгук? — Хосок отходит, принимаясь вытаскивать покупки на стол. — Я… не знаю? — я даже не знаю сколько сейчас часов, день сейчас или утро. Смотрю в окно, предполагая, что время близится к обеду. — Хорошо, — он говорит спокойно, и это меня настораживает. Хосок по-хозяйски ходит по кухне, расставляя продукты по шкафчикам. — Когда ты ел последний раз помнишь, м? — он открывает дверцу холодильника и смотрит на меня, вопросительно приподнимая бровь. Читает на моем лице непонимание, расставляя по полкам холодильника упаковку яиц и, кажется, молока. — Может быть скажешь, где твой телефон? — К чему все эти вопросы, Хосок? — я не понимаю его намерений. Ощущение, что я слышу нотки издевки в его голосе. — Зачем ты пришел, мы виделись пару дней назад на похоронах… — не могу произнести его имя вслух, но продолжаю, — и ты… — Неделя, — он захлопывает дверцу холодильника с силой явно большей, чем следовало. Скрещивает руки на груди, и, выпрямляясь, смотрит на меня как на ребенка. — Мы виделись неделю назад, Чонгук. Его похороны были неделю назад. — Я… — полностью ошарашенный тем, что выпал из жизни, потеряв счет времени, не могу выдавить ни слова. Думаю, сейчас я действительно напоминаю Хосоку ребенка: потерянный взгляд, который мечется из стороны в сторону, нижняя губа трясется, непонятно от холода или нет, — я не заметил… Ты… Откуда у тебя ключи? — абсолютно не понимая, зачем мне сейчас эта информация, задаю первый из пришедших в мою голову вопросов. — В одно время мне их дал Тэхен, после того, как ты… — Я понял, — прерываю друга, потому что знаю, что сейчас между нами достаточно много вещей, которые мы не готовы сказать вслух, я точно не готов. — Иди в ванную и умойся, Чонгук, а лучше прими душ, — от его тона действительно ощущаю себя маленьким ребенком. Потрясенный последними минутами, просто делаю то, что он говорит. Наверное, вода хоть немного остудит меня и приведет в порядок мысли. Уже закрывая за собой дверь, слышу, как Хосок включает газ и начинает хлопать дверцами шкафчиков, наверное, пытаясь отыскать кастрюлю или сковородку. После следует приглушенное шипением масла хосоково «не задерживайся, иначе остынет». Подхожу к зеркалу над раковиной, пугаясь. Провожу рукой по залежам темных кругов под глазами в отражении. Ощущение, что оттуда на меня смотрит совершенно другой человек. На руках выпирают вены на пару с костями, кожа с неестественным трупным оттенком. Касаюсь губ, сухих настолько, что глубокие трещинки даже не затягиваются, постоянно кровоточа. Из отражения на меня смотрят неживыми глазами, как будто мертвец. Как я превратился в это за неделю? Я сглатываю, поворачивая вентили горячей и холодной воды, регулируя температуру. Умываюсь, а затем с силой тру мочалкой тело под горячими струями, пытаясь смыть трупный оттенок с кожи и, кажется, трупный запах, который мнимо въелся мне в ноздри. Кафельная плитка вечно плывет перед глазами из-за не отпускающего меня головокружения, стою зажмурившись, пока не прихожу в себя, вспоминая, что Хосок сейчас на кухне и ждет. Выходя, стараюсь больше не кидать взгляды на запотевшее зеркало, боясь увидеть там то, что от меня осталось. Холодок проветренного помещения приятно ласкает распаренную кожу, кажется, так чувствуют живые. Это первый раз за долгое время, когда я почувствовал, что все еще жив. Я сажусь на стул, Хосок молча ставит передо мной яичницу, немного подгоревшую местами, с кусочками бекона, кажется. Пища не ресторанная, но мой живот урчит, блаженно отзываясь на запах еды. Я принимаю вилку из его рук и не спеша принимаюсь пережевывать свой скудный завтрак, или обед? Я до сих пор не знаю сколько сейчас часов. — Жри, — негромко бросает он, отодвигая второй стул, и садится. Сцепляет перед собой руки в замок и не сводит с меня больше взгляда, пока я не заканчиваю есть. — Видел себя? — я неспешно киваю, со стуком откладывая вилку в сторону. — Жалкое зрелище, да? — откидывается на спинку стула. — Жуткое, я бы сказал, — мне непривычно говорить вслух, непривычно слышать свой голос. Как будто в первый раз беседую с человеком. Непривычно видеть Хосока перед собой реальным, а не подкинутым глюком воображения. — Похож на зомби, я правда думал, что ты сдох незадолго до моего прихода прямо на подоконнике, — я сухо хмыкаю. Он говорит со мной без особой братской или дружеской нежности, выдавая злость. Я знаю, что он винит меня, и это еще одно «то самое», о чем мы не готовы пока сказать вслух. — Жаль, что все-таки не сдох, — думаю, что отвечаю равнодушно, на самом деле вижу, как в глазах напротив отражается мое отчаяние. — Не будь эгоистом, Чонгук, — слышится скрежет ножек стула по полу. Хосок, взяв в руки мою грязную тарелку, подходит к раковине, включая несильный напор, и продолжает, уже повернувшись спиной ко мне, — ты не такой, блять, — он это самому себе в первую очередь внушить пытается, и я это замечаю. — А какой? — издевательски тяну. Хосок перестает намыливать посуду, нас окутывает тишина, разбавляемая журчанием воды из-под крана. Он поворачивается ко мне, полностью разбитым голосом говорит: — Я тоже потерял его, слышишь ты это или нет? — тыльной стороной руки, не измазанной в пене моющего средства, стирает слезы. — Так что перестань себя вести как конченный мудак, — просит. — Я тоже не справляюсь, — жалобно шепчет. — Мы вдвоем — самые близкие ему люди, — сглатывает, — были… Поэтому, ради него, даже если на себя тебе похуй, то ради него, Чонгук, я тебя прошу. Не отворачивайся от меня, думай как хочешь, но потеряв тебя я… — впервые вижу как Хосок плачет. Я смотрю на него, и внутри меня за края плещется от его вида вина. Снова чувствую себя потерянным, но не брошенным. Зарываясь в вакуум, поглощенный собственной болью, я не замечал ничего вокруг. Кажется, во мне слишком много дерьма, которое не дает мне возможности обратить на это внимание. Хочется кричать, никто не говорил мне, что смотреть на поломанного Хосока будет так невыносимо. Пытаюсь отрезвить себя напоминанием, что я нужен ему. Нужен, черт возьми. Встаю, выключаю воду и притягивая его к себе, обнимаю. Неделю назад на кладбище я был уверен, что хватался за Хосока, как за спасательный круг, но сейчас понял, что мы оба тонем. А я своим молчанием и отрешенностью тяну его за собой. Мы так и стоим, будто замурованные временем статуи, схватившись друг за друга в спасательном жесте. Уходя после он лишь подбито улыбается, и уже в коридоре задает вопрос, застающий меня врасплох: — Те записи… Ты их посмотрел? — упоминание о записях с еще живым Тэхеном бьет как в набат. — Я... Нет… Думаю, я не смогу их посмотреть. После первой я уже думал, что лучше умереть и… — Они важны, Чонгук, — я вижу как он колеблется, что-то недоговаривая. — Он вел видеодневник, каждая запись посвящена тебе. Он хранил их, как самое драгоценное, все те месяцы, что тебя не было. Досмотри их до конца. — Хосок, я не могу… — от кадров в голове, где он сидит перед камерой, живой и теплый, разговаривая со мной, снова начинает мутить. — Ты не понимаешь, но это нужно тебе, Чонгук, — зовет меня, и я поднимаю на него глаза, оба друг другу улыбаемся, пытаясь успокоить, топимся во взаимной лжи. — Обещаю, станет легче, просто доверься мне, — сухо говорит и выходит. Но я знаю, что он врет. Легче не станет. Отпустить не получится. Вину проглотить не удастся. Я буду потрепанной оболочкой некогда счастливого человека. Тот человек был влюблен и окрылен любовью, но я не он. Меня оставили здесь, чтобы я и дальше внешне походил на него. Внутри все сгнило, заплесневело, и вытащить эту грязь не получится — умру. Потому что эта боль уже как неделю, словно опухоль, прогрессирует, жизненно важные органы пожирает, заставляя прощаться с чистым разумом. Позволяя ей хозяйничать внутри, гипнотизирую флешку, одиноко лежащую на крышке закрытого ноутбука. Через себя переступая, решаю и вправду рискнуть, хуже не будет. Слышу звук, оповещающий о включении, вставляю флешку, открывая вторую запись.

***

start//

— Чонгуки, привет, — о боже, я вижу его улыбку, вижу его таким живым. — Прошло уже два месяца, — замечаю, как спавший до локтя свитер на его правой руке оголяет руку. Его пальцы стали еще тоньше, это заставляет меня хмурится. — Ты вообще кушаешь, солнышко? — спрашиваю ласково, и знаю, что все равно не получу ответа. — Позавчера был на приеме, мне снова выписали кучу дорогих препаратов, на которые у меня, к сожалению, нет денег сейчас. Мне снова запретили работать больше шести часов в день, ссылаясь на возможность приступов, из-за этого приходится перебиваться подработками. Снова я больной и беспомощный. Смотря на себя, мне хочется сказать, что я жалок, — что-то в дыре между ребер снова доставляет неприятное чувство, такое же, как и в первый раз. — Такой как я не может быть с таким как ты. Я рад, что ты понял это… — Глупый… Какой же ты глупый, Тэхен. Не говори так, прошу тебя, не говори… — Кстати, — он дергается, что-то вспомнив, — помнишь наше первое свидание? Парк аттракционов, я был там недавно. Долго гулял, почти до закрытия, любовался разноцветными огнями. Я даже на сладкую вату наскреб мелочь в карманах. И даже не думай мне сейчас сказать, что я пускаю деньги на ветер, тратя их на свои маленькие шалости, ты все равно меня любишь… — он осекается, и его взгляд тускнеет. — Нет, нет, нет, солнышко, не говори это вслух, — я молю его у экрана ноутбука, уже не различая, плачу я или нет. — …прости, любил, — он говорит это тихо, будто в очередной раз через себя пропускает. — Но ничего, — старается снова натянуть улыбку. — Я буду стараться жить дальше. Пусть для тебя это и не будет иметь значение, но я всегда говорил, что берегу свое сердце ради тебя. — горько, горечь от нахлынувшей вины оседает на легких, — и я продолжу это делать, — снова жует губу. — Идиот, может ты посчитаешь, что я идиот, что у меня нет чувства собственного достоинства, но… Ты ведь знаешь, что у меня нет смысла теперь беречь себя, свое сердце… — эти слова его глубоко под черепной коробкой отпечатываются, въедаются. — Я бы мог курить по пачке в день, пить кофе литрами… Но я не буду, ты можешь посчитать меня слабым… — Нет, Тэхени, ты самый сильный, самый сильный у меня, — вою на всю квартиру. — Ты молодец, ты так замечательно справляешься. — Я буду стараться жить ради памяти о тебе. Знаешь, ведь люди часто говорят такую несусветную херню, типа «зачем жить прошлым? от него нужно избавляться» или «не важно, кем ты был раньше, важно, кто ты сейчас», и мне, сука, смешно от этого, — и он смеется, только смех этот не искристый, он не наполнен счастьем, смех этот скрывает накатывающую истерию. — Но что, если воспоминания — это единственное, ради чего я живу теперь. Чтобы помнить. Я живу сейчас что бы помнить о нас, Чонгук. Потому что память — единственная ценность, которую я сейчас имею. Я ставлю на паузу. Мне нужно успокоиться, перестать глотать слезы и выть, от этих завываний и всхлипов я еле слышу его родной голос. Не включая свет, плетусь на кухню и ставлю греться чайник. Пока слезы беззвучно капают, пытаюсь отвлечься на огни города за окном, пользуюсь его привычкой. Делаю глубокие вдохи, нормализуя дыхание, считаю до десяти. Уже хорошо, Чон Чонгук, да, больно, да, сука, разъедает изнутри, но ты хотя бы смог успокоиться. И вроде теперь даже желание сигануть в окно кажется бредовым. Хорошо, занимаюсь самовнушением у себя на кухне в три часа ночи, пока кипит чайник, браво. Если бы мне год назад кто-нибудь сказал, что я буду задыхаться, мечтая лишиться слуха и зрения, чтобы не видеть записи уже умершего любимого, я, наверное, смело сказал, что этому Чонгуку следует сходить на прием к психотерапевту. Но вот он я, наливаю себе чай, а не кофе, неужели, и делаю парочку обжигающих горло глотков. Возвращаюсь к ноутбуку, который уже перешел в спящий режим, и, поставив кружку с чаем рядом, возобновляю видео с момента, на котором остановился. — Я всегда буду помнить наше первое свидание, наши просмотры «твоего имени», которое я так любил, а ты, пересматривая это аниме со мной в сотый раз, говорил, что когда увидел меня в первый раз, услышал звон колокольчика, такой дурак, — он говорит это с таким обожанием, что я проникаюсь неприязнью к тому самому Чонгуку, к которому он обращается. Потому что не нынешний я, ни прежний — не заслуживают, чтобы даже такое банальное «дурак» было сказано с такой любовью. — Дурак, Тэхен, я такой дурак, — заставляю себя досмотреть до конца, чтобы после выпустить наружу вопли. — Кажется, я сказал все что хотел, на сегодня все, — он зевает. — Мне утром рано вставать, коммунальные счета сами себя не оплатят, и посещения врачей тоже, так что, — тянется к камере, я понимаю, что это чтобы закончить запись. — Я буду пытаться и дальше, Чонгук, — картинка замирает, и я еще долго рассматриваю тэхеново лицо вблизи, будто могу отыскать что-то раннее неизведанное.

//end

***

Я вижу знакомую фигуру, как только захожу в парк. Он стоит ко мне спиной, сливаясь с толпой, устремив взгляд наверх, где с криками люди катаются на американских горках. Стремительно сокращаю расстояние, чуть не врезавшись в парочку людей, но останавливаюсь за десять шагов до него. Разноцветные огоньки от детской карусели рядом играют с его высветленными волосами. Я слышу, как дети резвятся, бегая между небольших ларьков с попкорном. Он мне кажется таким не свойственным для этого места, как будто все остальное блекнет на его фоне. Не могу поверить, что такой как он согласился пойти на свидание с таким, как я. В голову приходит навязчивая идея. Я достаю телефон, открывая камеру, и делаю несколько его снимков со спины, радуясь тому, как красиво и мягко ложится свет на фотографии. Из оцепенения выводит что-то мокрое, тыкающееся в мою руку. Смотрю вниз - это оказывается какой-то щенок с милой мордашкой. Когда я тянусь, чтобы погладить его по загривку, ко мне подбегает девочка лет пяти с растрепанными косичками и щебечет извинения, утягивая своего дружка за поводок в сторону родителей. Провожаю взглядом счастливую семью и подхожу к Тэхену со спины, внезапно хватая его за плечи. От неожиданности он взвизгивает, хватаясь за свой свитер в районе сердца. Поворачивается, смеряя укоризненным взглядом, ударяя меня по руке, пока я смеюсь. — Дурак, — тянет, его взгляд по-прежнему испуганный. — Я чуть не умер… — я начинаю смеяться сильнее, он похож на встрепенувшегося воробушка. Я, не отдавая отчета своим действиям, забываюсь, и тянусь убрать челку, которая спала на его лоб. Он резко дергается и начинает от меня отходить. — Эй, подожди, — я хватаю его за рукав надетой поверх свитера серой джинсовки, чтобы остановить. — Ну, прости, мне показалось это смешным. Ты чего? Ну же, что мне сделать, чтобы ты простил меня? — Тэхен щурится, но потом я чувствую, как он аккуратно берет меня за руку, переплетая наши пальцы. Я зависаю.  — Вата, — воодушевленно улыбается. — Сахарная вата со вкусом вишни. Огромный ватный шарик, да, — он будто говорит сам с собой, немного посмеиваясь. — О боже, Чонгук, ты сломался? — он машет перед моим лицом. — Я… — заминаюсь, опуская взгляд на наши руки, сцепленные в замок, сжимая его теплую ладонь сильнее, — нет. Значит, вишневая вата? — Ага, — улыбается и радостно тянет меня в очередь за сладким. — Я думал, ты серьезно уйдешь, — уже поздний вечер, и мы пошли гулять дальше после закрытия парка. — Ты что, смеешься надо мной? — Тэхен поворачивается ко мне, задавая вопрос. — Нет конечно. И в мыслях не было. Просто я тоже решил пошутить, — говорит, копируя мою интонацию, но у него это выходит смешно. — Боже, если бы я правда сделал это, то наше первое свидание вошло бы в топ «самые ужасные первые свидания в истории». К тому же, не думаю, что во мне есть способность обижаться на кого-то… Ты че глаза закатываешь? Я серьезно, — я смеюсь, понимая, что мое беспокойство в тот момент было действительно неуместным. — Даже если тебя предаст родной человек? — я заминаюсь, подбираю слова. — Человек, ради которого бы ты жил? — Об этом трудно говорить, я ведь и не влюблялся толком никогда. Но, наверное, случись такое со мной, значит, на то у этого человека были причины, даже если он был бы плохим… Я считаю, что мы просто рождаемся для того, чтобы научить тех, кто рядом с нами на протяжении жизни или мимоходом, чему-нибудь. — Знаешь, Тэхен, можно я скажу, что ни черта не понимаю? — он смеется в ответ. — Извини, это как мысли вслух, ты и не должен понимать, просто я так вижу мир… Наверное, в этот момент я осознаю, что испытаю необъяснимые чувства и эмоции с человеком, которого держу за руку. Хочется смотреть на него вечно, слушать его всегда. Наверное, такие эмоции испытывают влюбленные, может прийти домой и загуглить? Я никогда не верил в любовь с первого взгляда, да и не думаю, что сказав это на первом свидании, Тэхен согласится на второе, потому что посчитает идиотом. Но все остальные вещи, которые не касаются его, почему-то становятся мне неинтересными сейчас. Я слышу, как он болтает, рассуждая о субъективных вещах, и даже учитывая то, что ни черта мне непонятно, я хочу слышать его голос. Хочу чувствовать тепло его руки. И я даже не могу представить кого-то другого на его месте.

***

Чем я руководствовался, садясь пересматривать «твое имя» после второй записи Тэхена? Да абсолютно ничем, я верно становлюсь мазохистом, доставляя себе моральную боль самостоятельно, ковыряясь в моментах прошлого. Иногда, конечно, кажется, что ребра хрустят, а легкие захлопнулись, не впуская больше воздух, но это лишь от переизбытка горечи в душе. Немного начинаю привыкать, что внешне я такой же, как и был всегда, потому что гниль внутри. Это первый раз, когда я делаю что-то, что мы делали до его смерти исключительно вместе. Я бездумно смотрю на сменяющие друг друга анимированные картинки, которые режут глаза, но не обращаю на это внимание, обнимаю его подушку. Слышу вибрацию телефона, который теперь всегда включен из-за Хосока, звонящего мне минимум раз в два дня. Зная мою апатичность, он просто сказал, что если я не буду брать трубки и отвечать на сообщения, он начнет наведываться ко мне, поэтому я выбрал лучшее из зол. Ставлю на стоп момент, где Таки с Мицухой, пробегая мимо друг друга, слышат звон колокольчика. — Да, Хосок, ты меня отвлекаешь, — отвечаю на звонок спустя минуту. — И что же ты делаешь? Снова вдаешься воспоминаниям прожитой жизни? — Именно, не читай мне нотаций, Хосок, ты не моя мамаша, — он вечно говорит мне, что станет легче, потом отпустит, но я не хочу, чтобы меня отпускало. Я хочу испытывать боль, потому что я не имею права забывать что я с ним сделал. — Вот, пересматриваю «твое имя», ты как? — с сарказмом тяну, намереваясь поскорее закончить диалог. — Это же… — на несколько секунд он замолкает, я слышу звуки улицы. — Да, его любимое аниме, — произнести его имя вслух для меня как табу. — Ты посмотрел? — имеет ввиду видеодневник Тэхена. — Почему ты так долго тянешь? — Не знаю, Хосок, — мну подушку пальцами. — Созвонимся завтра? — перевожу тему.  — Хорошо, пока, Чонгук, — наш разговор длился ровно сорок семь секунд, на дисплее высвечивается «вызов завершен», и я откладываю телефон в сторону. Я знаю, почему не могу смотреть его записи. Но боюсь сказать об этом ни то, что Хосоку, я боюсь сказать это вслух самому себе. Я осознаю, что с каждой просмотренной записью он покидает меня, оставляет одного. Я пытаюсь ухватится за них, как за то, что связывает нас после его смерти, поэтому мне страшно от мысли, что настанет день, когда я посмотрю все до конца. Ведь в тот день мне придется отпустить его.

***

— Что сказали врачи? — я зол, я ужасно зол, и я вижу, как Тэхен сжимается, ощущая мой гнев. — Отвечай мне, блять, что на самом деле тебе сказали врачи? — кричу на него, первый раз в жизни кричу, и я знаю, что буду себя ненавидеть после из-за этого. — Чонгук… — он всхлипывает, сидя на диване, нервно теребит ткань штанов, — прошу, успокойся… — Нет, Тэхен, как давно, блять? Как давно? Сколько ты сука собирался молчать? — запрещаю себе подходить и касаться его в таком состоянии. — Год, — он смотрит в пол, не поднимает на меня глаз. — Год назад узнал… — резко становится страшно. Страшно от того, что я даже не смогу представить, что он испытывал, сохраняя молчание год. — Мне назначили снять кардиограмму сердца тогда и… — он пытается говорить ровно, но глотает слова из-за слез, — тогда я посчитал, что… Что не хочу пугать тебя, Чонгук, — он закрывает лицо руками. — Эй, — я подхожу и сажусь на корточки, так, чтобы мое лицо было напротив его, аккуратно беру его руки в свои, начиная целовать пальцы. Его реснички слиплись из-за слез, я касаюсь губами его век, ощущая соленую влагу, — прости, что накричал, Тэхен, прости, — вкладываю столько заботы в эти слова, сколько могу. — Я не хотел пугать тебя, маленький, — сжавшийся и трясущийся он и вправду похож на маленького котенка. — Операция… Врачи сказали, что нужна операция, — он подается вперед, обхватывая меня за шею, и продолжает шептать в ухо. — У нас нет таких денег, Чонгук, я не… — Я найду, малыш, — прижимаю его к себе еще ближе, продолжая гладить по спине, — я найду деньги, солнышко…

***

На второй месяц моего пребывания здесь я уже привык к трехчасовому сну. Но сейчас я смотрю на луну, а вставать уже через сорок минут, поэтому подниматься с мерзлой земли и плестись в маленькую съемную комнатушку желания нету. Это хорошо с одной стороны - я работаю без выходных. Если получится, беру больше смен, тогда времени на мысли не остается. Тэхен, наверное, тоже лежит сейчас, и, может, мы даже смотрим на луну вместе, разделенные несколькими сотнями километров. Невыносимо скучаю по своему яркому солнышку, мне так не хватает его улыбки сейчас. Позвонить бы ему сейчас, симка и телефон новые, но я помню его номер наизусть. Прошло два месяца и четыре дня с моего ухода. Думаю, еще примерно столько же, и я смогу накопить на его операцию, может, он снова разрешит мне обнять его. Да даже если он не подпустит меня к себе, главное, чтобы был здоров, чтобы ему больше ничего не угрожало. Уходя, я не мог сказать ему правды, не знаю, захочет ли он услышать мои оправдания после. Все это так глупо звучит в моей голове, будто низкосортная дорама, где главные роли достались нам с Тэхеном. Вспоминаю, как начал искать деньги, занимать, соглашаться на самую грязную работу. А потом занял деньги не у того человека, просрочил с возвратом, и вот сейчас лежу в каком-то грязном переулке, не чувствуя своего тела. На удары не скупились, браво, надеюсь только, что ничего не сломано, иначе не смогу работать. Я лишь хотел уберечь Тэхена, а на себя мне без разницы, пока я знаю, что он засыпает и просыпается в нашей квартире. Когда мне только начали поступать угрозы, я не реагировал, думал, мы же не в сказке живем, верно? Но потом в телефонных звонках вместе с угрозами начали поступать упоминания имени Тэхена. Я не мог вернуть задолженную сумму, потому что все накопленные сбережения были на операцию Тэхена. Я уже нашел врача, согласного провести ее, дело осталось за малым. Я не могу отказаться сейчас от того, что так близко. Какие-то пару месяцев, правда? И даже если они все-таки убьют меня, я успею набрать нужную сумму для Тэхена, обещаю самому себе.

***

start//

— Чонгук, — противный свет от торшера ложиться на его кожу так, что он кажется ещё бледнее, а темные круги под глазами ещё темнее и больше из-за отбрасываемых теней, — привет, любимый, — он держит сигарету в руках, подносит к губам, делает глубокую затяжку и выдыхает. — Прошло три месяца… — я вспоминаю что между прошлой записью и этой прошел месяц. И за это время он ужасно похудел, его ключицы выпирают настолько, что, кажется, скоро тонкая кожа пойдет во швам, футболка висит на нем мешком. Его черты лица заострились, на щеках пропал здоровый румянец, только неестественная бледность. — Я перестал принимать лекарства… — снова делает затяжку, — и оплачивать лечение я тоже больше не могу, нет денег. Я не смогу заплатить за проживание в этом месяце, придется оставить задолженность до следующего месяца, надеюсь, из-за этого не отключат свет или отопление, а то на улице уже не лето, — прикусывает губу, через нос выдыхая сизый дым. — Курю по-прежнему только раз в неделю, честно. На днях заходил Хосок. Он молчит, но я вижу по его глазам, что его пугает мое состояние. Поэтому я отдал ему запасные ключи от нашей квартиры, ты же не против? — я киваю. — Сокджин вечно говорил мне, что мне нельзя испытывать стресс или переживать, — вспоминаю, что так звали врача, у которого Тэхен стоял на учёте. — Говорил, что моральное состояние влияет на физическое, и если я буду поглощен плохими мыслями, то все может отразиться на мне в физическом плане, а это в моем случае может закончится очень плачевно, — он обнимает себя руками, а после отходит от камеры. Я слышу, как он ходит по полу и чем-то шуршит, закрываю глаза, пытаюсь представить, что он делает это прямо сейчас. — Извини, холодно, — он садится вновь перед камерой, укутанный в кофту, в его руках дымится кофе. — С Кану все хорошо, — улыбаюсь, он так любил этого ребенка. Сын соседки, такой смышлёный малый. — Представляешь, он скоро уже пойдет в первый класс, совсем большой… — делает глоток кофе. — Жаль, что его отец умер, когда тому было два года. Он вечно меня спрашивает: «Где Чонгук-хен?», а я отвечаю ему, что ты уехал, и не знаю, когда ты вернёшься. Не поверишь, когда мы с ним гуляли пару дней назад - просто Сонми нужно было куда-то по работе, а у меня был как раз выходной, — вспоминаю маму Кану, кажется, я видел ее на похоронах, — он сказал, что хочет вырасти похожим на тебя, Чонгук. Сказал, хочет быть таким же сильным и умным. — Кану замечательный, Тэхен. Надеюсь, он не вырастет таким же, как я, — прикрываю на секунду глаза. — Я бы хотел ребенка… — отводит взгляд от камеры. — Хотел бы, чтобы ты воспитывал его вместе со мной, Чонгук, — поворачивается, как будто в душу пробирается этим взглядом. — но, наверное, не в этой жизни… Ну ничего, может, в следующей, да? — делает глубокий вдох, тянется к камере. Квартира погружается в звенящую тишину.

//end

***

Выхожу из паба, сбрасываю звонок от Хосока, до этого было еще тринадцать звонков и уйма сообщений. Вдыхаю морозный воздух, когда приходит еще уведомление от друга: H: Где ты? JK: Тебя должно это ебать? H: Скажи мне адрес, я заберу тебя. JK: Нет, Хосок, я заебался, иди к черту. H: Чонгук, ты не такой. JK: Ты заебал вечно говорить мне это, я не ебаный цветочек. H: А я и не говорил этого. JK: Когда же ты блять поймешь, что меня уже не вытащить, прекрати надеяться. H: Не перестану. JK: Тот Чонгук, по которому ты скучаешь умер, он вместе с Тэхеном в гробу лежит. H: Не говори так, Чонгук… Отключаю телефон, оставляя последнее сообщение Хосока без ответа. Напиваться стало моей новой тратой. Напиваться до такой степени, что не могу двигаться без головокружений. Потому что в таком состоянии я могу увидеть его. Потому что прошло уже два месяца, а легче не становится. — Как ты это делал? — кричу на небо, обращаясь в пустоту, в ответ лишь слышу приглушенную музыку из многоэтажки через дорогу. — Как ты, блять, справлялся со всем этим? Почему я не могу справится с этим, почему я не могу жить без тебя? — меня начинает мутить и трясти, я поднимаю голову и вижу его. Стоит и улыбается, насмехается над моей беспомощностью. — Весело, Тэхен? — мой рот кривит улыбка, перед глазами все нещадно плывет, но я заставляю себя держаться на ногах, пока он передо мной. — Нет, Чонгук, мне смешно от того, что ты говоришь, что не можешь справиться с этим, — он подходит ближе, такой же ангельски красивый. — Вы с Хосоком меня заебали. Вы говорите, что я не такой, я справлюсь, но это нихуя не так, — он тянет руку к моему лицу. — Потому что ты можешь справиться с этим, любимый… — нежно водит рукой по моей щеке. — Я задыхаюсь, Тэхен. Я болею тобой. Я читал эти гребаные романы, слушал твои пересказы, знаю сюжет многих сопливых дорам, что ты так любил. Я читал про любовь, разбитые сердца, плохой конец, смерть главных героев. Я читал, как от душевной боли герои задыхались, и знаешь, что? Испытывать это на самом деле… такая ебаная срань. Куда ни посмотрю, везде — ты, ты, ты. Каждый раз, думая, что я справлюсь, ко мне снова приходишь ты… — Посмотри последнюю запись, Чонгук, — говорит твердо. — Хватит, уйди, ты каждый раз говоришь мне это… — Посмотри, и я больше не побеспокою твои сны, — он продолжает водить рукой по моей щеке. — Останься со мной, — умоляю, всхлипывая. — Пора просыпаться, любимый, — приближается ко мне и целует в лоб. Я снова просыпаюсь в холодном поту. На часах уже полдень. Пишу сообщения Хосоку, что все в порядке.

***

Кану держит меня за руку, когда мы идем по парку. Он радостно подпрыгивает, раскачивая наши руки вперед-назад. Я так и не научился отказывать желаниям этого маленького чертенка, получая после этого строгие взгляды Сонми-нуны. Вот и сейчас мы идем в магазин за шоколадным мороженым, хотя мама Кану строго запретила мне покупать ему что-либо, ссылаясь на то, что я его совсем разбаловал. — Чонгук-хен, — привлекая мое внимание к себе, говорит Кану. — Что такое? — свободной рукой лохмачу его волосы, улыбаясь. — Я сегодня получил хорошие оценки в школе. Мама хвалила меня. А ты хорошо учился в школе? — Честно? Не очень… — неловко признаваться об этом ребенку, который берет с меня пример. — Как так… — неверяще тянет Кану, его детское личико вытягивается в изумлении. — Тогда мне следует начать получать плохие оценки? Я ведь хочу вырасти таким как ты… — его наивность заставляет меня улыбнуться. — Нет, Кану, учись и дальше хорошо. Потому что я не хочу получить нагоняи от твоей мамы после… Лучше бери пример с Тэхена. Он учился хорошо, и книжек много читал. Часто пересказывал мне романы, я очень любил его слушать. Прошло полгода. Я так и не осилил себя посмотреть ту последнюю запись Тэхена. Бросил пить и убегать. Тэхен больше не приходит ко мне в кошмарах. Я больше не слышу, как он плачет, сидя напротив меня. Не пытаюсь представить хоть кого-то на его месте, потому что никогда не позволю себе найти кого-то другого. А я и не хочу. Деньги за операцию Тэхена до сих пор находятся в банке, Хосок говорит, что надо уже что-то с ними делать. У меня была мысль даже отдать все Сонми, чтобы та оплачивала своему сыну обучение. Не думаю, что боль прошла. Вина за то, что меня рядом с ним не было, разъедает меня. Но человек так устроен, что способен привыкать и адаптироваться к окружающим его условиям, какими бы дерьмовыми они не были. Просто со временем я научился дышать, не морщась от боли, не обращать внимания чувство, отравляющее меня изнутри. Наверное, придет день, когда грязь внутри не даст мне сделать глоток воздуха, и, наверное, я буду счастлив. Пока есть люди, которым я здесь еще нужен, я буду существовать. Тэхен жил ради меня, а я существую ради тех, кому хоть немного дорог. Потому что я не могу заставлять проходить их через все, что испытываю сейчас. Я не могу их так наказать. Кто я такой, что бы обрекать их на скорбь и сожаления? — Хен, хен, — Кану вырывает меня из мыслей, дергая за рукав, — а когда я снова увижу Тэхена? — Надеюсь, что не скоро. Он далеко сейчас… — не знаю, как объяснить ребенку это. Господи, Сонми что, не сказала ему? — Он на звездах… — я резко останавливаюсь, присаживаясь перед ребенком на корточки, и неверяще смотрю. — Что ты сказал? — Хен сказал, когда мы гуляли в последний раз, что скоро отправится к звездам. Сказал, что хочет попрощаться с тобой, но знает, что не сможет сделать это лично, поэтому оставит тебе письмо, — я понимаю, что это та самая последняя запись. — Он тогда был таким грустным, — тянет Кану, — сказал, что ты дурачок, который после будет винить себя, а он этого не хочет. Мы гуляем с Кану еще час, пока я не замечаю его покрасневший нос. Все это время в моей голове один вопрос сменяется другим. Я завожу Кану домой, строго взяв с него обещание, что он не расскажет маме о том, что я купил ему мороженое, целую его в макушку на прощание. Сонми предлагает остаться на ужин, но я отказываюсь. Возвращаюсь в квартиру, сходу начинаю рыться в вещах, пока не нахожу ту самую флешку. Вставляю в разъем. Прокручиваю колесико мышки. Вижу нужный файл. Миллионы сомнений терзают меня, но я воспроизвожу последнюю запись Тэхена.

***

Не знаю, сколько нахожусь тут, но начало смеркаться, смотрю на красиво выгравированные цифры — годы жизни. Слышу сзади тихие шаги, не оборачиваюсь на звон колокольчика. — Ты же знал? — спрашиваю, усмехаясь. — Знал, — он говорит тихо и задумчиво. — Почему не сказал раньше? — Хотел, чтобы ты сам понял.

start//

— Чонгук, ты идиот, — не ласково, не нежно, строго и твердо. — Хосок мне все рассказал, — сердце пропускает удар.— Он ищет тебя последние дни. Да, я понимаю, что ты делал это ради моей безопасности. Но мы на то и, блять, семья, чтобы делиться всем… Я не садился перед камерой три месяца. Я отказался ложиться в больницу, потому что вдруг ты вернешься. Мне не поможет операция, Чонгук, мне уже ничего не поможет. Я умираю не по твоей вине, слышишь? Я был на обследовании два месяца назад, мне сказали, что ни один опытный хирург не возьмется за это. И я жалею сейчас, что не могу вмазать тебе, ведь… Я не думаю, что ты успеешь. Хосок говорит, что найдет тебя, но я чувствую что… Осталось недолго. Поэтому, я надеюсь, ты смотришь это сейчас. Дай угадаю, винишь себя? Ненавидишь за то, что не сказал? Но я знаю, Чонгук, я знаю, как ты любишь меня. И я знаю, как тебе трудно сейчас. Но ты справишься, потому что я верю. Я верю и прощаю тебя, слышишь? И каждый раз думая, что ты в полном дерьме, Чон Чонгук, включай это и слушай мои слова. Прошу тебя, не вини себя, не тащи этот груз, это жизнь, и кто сказал, что нас ждет счастливый конец? Мне страшно умирать, да… — он плачет, я вместе с ним. — Пройдет время, и ты отпустишь. Я не говорю тебе отпускать меня, отпусти боль утраты. Наша история всегда будет жить, Чонгук. Она будет жить в тебе и во мне. Прошло уже около шести месяцев, и я думаю, что говорил это нескончаемое количество раз, но я люблю тебя. Я буду всегда тебя любить, пронося нашу любовь в своем слабом сердце до самого конца, я не позволю себе забыть даже под могильной плитой, обещаю.

end//

Я люблю Ким Тэхена. Он был самым родным для меня человеком. Он любил делить наш гардероб на двоих. Любил дурачится на камеру. Он любил сладкую вату. Хотел, чтобы мы забрали ребенка из детдома. Он носил красную нить на запястье и верил в легенду о том, что красные нити связывают души людей. Он всегда плакал, пересматривая «твое имя». Смеялся, когда я сравнивал его смех с шипучкой. Он мечтал написать роман. Говорил, что главными героями будем мы. У Тэхена было больное сердце. И оно было самым чистым и огромным, оно было способно окутать всего меня и окружающих теплом. Он жил, радуясь каждому дню. И он знал, что рано или поздно конец настанет. Он всегда говорил мне, что конец — это новый старт для чего-то другого. Поднимая взгляд к небу, вижу сотни звезд. Мне кажется, что я слышу тот самый искристый смех, уносимый ветром.