«трогай меня»

      О Кроули нельзя говорить как о чем-то действительно хорошем. Азирафель, откровенно говоря, никогда и не считал его чем-то плохим, он не чувствовал от него истинной злости, хотя они оба уже давно понимали, что ад и рай — всего-то «названия команд», поэтому не было смысла в клише.       Но Азирафель с каждым днем сильнее напрягало то, что если бы действительно существовало правдивое разделение на добро и зло, то Кроули бы оказался у вторых без лишних вопросов. У демонов ненависть в крови, и Кроули совсем не исключение. Азирафель давно снял с себя розовые очки, хотя иногда ему и отсвечивает чем-то розовым. Особенно, когда Кроули улыбается. Правда, потом Азирафель трет глаза и понимает, что нет, нихрена он не улыбается — усмехается. Явственно, нагло и хитро.       Кроули не хороший. И это даже не попытка прикрыться. В смысле, нет, что-то в нем хорошее, конечно же, есть, Азирафелю в этом ещё ни разу сомневаться не приходилось, вопрос был в масштабах, соизмеримости. Ещё вопрос был в том, насколько это добро было искренним.       Азирафель не хочет его упрекать хоть в чем-то — слишком любит для такого — но он знает наверняка, что Кроули в адских делах мастер. Нет, не мастер — Азирафель отдергивает себя, потому что это звучит как-то низменно и незаслуженно уменьшительно. Кроули в своей работе художник. То, что он делает, имеет нечто намного большее, чем механический отклик зла.       Это как если бы зло продавалось в виде бижутерии ручной работы. Индивидуальное, аккуратное, яркое и красивое — вот что такое зло от Кроули с личным автографом. Яркое цветастое ожерелье, переливающееся в свете. Вопрос не в мастере, вопрос в результате.       Просто зло соблазнительнее — и Азирафель выучил эту константу, кажется, два века назад, но вслух произносить не хочется.       Как там было?       «Это олицетворение борьбы Добра со Злом, и Зло побеждает»?       Азирафель теперь понимает, о чем это.       Дело не в масштабных сражениях и войне, дело в том, что сами выбрали люди. Обвинять их в этом Азирафель не хочет. Это вне его компетенции.       Откровенно говоря, Кроули тоже — вне его компетенции.       Он видит его каждый божий день, и каждый раз ему кажется, будто это — новая модель того, вчерашнего Кроули. Апгрейд. Версия 2.-херова-туча-обновлений-34. Азирафелю кажется, что каждый вечер Кроули умирает, а утром собирает себя с постели по кускам, лепит заново и делает что-то на немного лучше того, прошлого себя.       И огонь в его венах с каждым утром становится всё более ярым и жадным.       Азирафель лишь тяжело выдыхает и прикрывает глаза. Это его сущность. Не будь он наполнен злом, не будь он соткан из зла, не будь он сам злом — он не был бы демоном. Не шлялся бы там, внизу, не улыбался бы так, что невольно хочется отречься и от Бога, и от библии, и от собственных принципов. Не было бы в нём всего этого дьявольского, Люцифером отданного — этого прищура блядского, усмешки наглой, походки развязной. Не было бы в нем всей этой демонической прыти, не будь он злым.       Азирафель не обвиняет, только качает головой с улыбкой легкой, когда буквально ощущает то, как в Кроули злость кипит. Кроули весь — от ресниц и родинок — состоит из похоти, ненависти и злости. Он начинается злым оскалом, кончается — заточенными когтями. Не будь в нем изначально этих инстинктов к поиску жертвы, к умению вспороть желудок когтями, он бы не оказался в аду.       Кроули состоит из этого, он в этом рожден — Азирафель знал, на что подписывался, поэтому не жалуется. Да ему и жаловаться не хотелось, потому что Кроули улыбается ему так, что Азирафелю хочется отречься.       Конечно же, в Кроули есть место доброму, светлому. Азирафелю не хватит пальцев обеих рук, чтобы сосчитать всё то хорошее, что когда-либо делал для него Кроули. Всё это, вся их автобиография — начиная спасениями и заканчивая ужинами в «Ритц» были насквозь пропитаны, сшиты самым светлым и нежным, что было в Кроули.       Вот она его нежность, вот его все самое светлое — на его ладонях, которые он протягивает Азирафелю. Это что-то вроде ежедневных цветов, только намного символичнее и честнее. Всю свою нежность выточенную с трудом Кроули отдает Азирафелю.       «Забери себе», — застывает на губах у Кроули, — «Во мне для неё нет места».       Азирафель забирает. Ужины в Ритце, купленный кофе, прогулка по парку — вот она, нежность Кроули, которая якобы в нём совсем не растет, которая по словам Кроули совсем в нем неуместна.       Вот вся его нежность — к утру в новом, усовершенствованном Кроули расцветает подснежниками.       Касание к руке, поцелуй в макушку, хлопок по плечу — вот вся его нежность. Исключительно и многострадально выужена из его вен, артерий и капилляров — только для Азирафеля.       В Кроули все самое светлое для него, и это занимает, по расчетам Азирафеля, где-то одну пятую Кроули. Остальное — след от Люцифера.       Кроули весь, в самом деле, от кончиков волос до хриплых усталых стонов — ад в периметре его тела. Жгучий, горячий, соблазнительный. Совсем немного болезненный, но к такому быстро привыкаешь — это тоже, кстати, со слов Кроули. А во всех его словах столько бреда, что Азирафель предпочитает не верить.       (но все равно неосознанно ведется на это)       Кроули бешеный, злой, отмороженный — и это, по демоническим меркам, более чем хорошо. Азирафель по-прежнему не винит, и усердно трет глаза, чтобы избавиться от розового свечения, которое уже в глазах двоится.       Хотелось бы верить в лучшее, конечно, но Азирафель уже давно смирился, что если бы Кроули не был началом ненависти, то и не шатался бы с обгоревшими крыльями. Это все его, родное — отрешение, безутешность, злость.       Видели, как кость из открытого перелома торчит? Это Кроули выдумано. Он сам так таскается уже какой век — вроде столько, сколько его знал Азирафель. Что-то в нем вечно догнивает, и Азирафель чувствует собственной кожей, человеческой оболочкой, что Кроули болит. И это тоже его, профессионально-демоническое, это остаточный след Люцифера. Боль это ведь тоже — к демонам.       Кроули её носит как брелок на ключах. Звенит ещё издали, и Азирафель чувствует, как она у сердца качается вместе с кровью, отдается тромбоном в ушах при каждом новом счете, при каждом лишнем стуке.       Азирафель знает, что если дело не касается его, то Кроули бешеный, рычащий, озлобленный. У него будто и кожа электризуется и в глазах искры такие, что подходить близко не хочется. Кроули в работе бешеный, свирепый, взвинченный. В нем звери воют, скулят, когти точат, и Азирафелю не хочется думать о том, что конкретно они жрут.       Кроули ходит без ошейника, он освобожден от небес и рая, не привязан к земле и аду, не слушает, что шепчет ему земля — и да, он по-прежнему. По-прежнему настороженный, взъерошенный и озлобленный. Это не панацея, не защита, это вся его суть и истина. Кроули был таков, и есть до сих пор — потому что ему положено.       не влюбился бы в него Люцифер, если бы вместо огня в его венах текла кровь.       Азирафель грустно улыбается, когда они соприкасаются ребрами ладоней, и он буквально может ощутить то, что вместо крови у Кроули и вправду огонь. От Кроули злостью воняет, и тут бы, конечно, осечься, отойти, но нет — у Азирафеля это работает не так. Это его только сильнее тянет.       Кроули вывернутый наизнанку, неправильный, чужой, и это желание теснится у Азирафеля в самой глотке приятным жарким нытьем. Азирафель буквально горит этим — а стоит коснуться невзначай, и тут все. Пиши пропало, Азирафель даже дышать толком не может.       Кроули взъерошенный, грубый и дерзкий. Он как из стали выточенный — в нём тот холод железный в глазах отливается, а глубже нырять опасно — там только один огонь да выжженное пепелище, по которому он слонялся веками после падения.       Кроули даже не жалко, его просто понимаешь. По-своему, но понимаешь, высчитываешь все болевые точки, все его слабости, и начинает казаться, что его злость соблазнительнее добра и счастья.       Кроули сбежал из ада, но ад-то в нем остался. Он его носит с особым трепетом, и ни за что не променяет уже возлюбленную им тьму на что-то другое. У него там, после рая, осталась сквозная дыра. От глотки до ребер вакуумный пустой пакет, который он наполнял всем, что было в избытке.       А в избытке в аду, ну, не особо чего много — ненависть, страх и злость. Он хватал это обожженными руками и запихивал в себя без разбору, лишь бы заглушить ноющую тоску и боль.       В итоге Кроули совсем озверел, и вышло... это.       Вышло то, что у Азирафеля болит в груди, потому что хочется до страха, до немого ужаса, до восторга. Кроули сам по себе какой-то восторженно-пугающий, поэтому Азирафель не удивляется тому, что он чувствует начала этих ощущений в своей глотке.       Кроули хочется вылечить, залечить открытые раны, убрать шрамы, помочь, кости срастить правильно. Но Азирафель знает: чтобы кости встали на место, их надо сломать снова. И тогда уже дать срастись правильно.       Азирафель дергано улыбается — на такое никто из них не подписывался.       Азирафель уже даже не кичится своим «мы разные» — ну и все в таком духе. Уже не хочется одергивать руку, когда они случайно соприкасаются (или уже нет, не случайно, а очень даже спланировано). Азирафелю не кричит уже «не трогай меня», а если и кричит, то из глотки, как-то так получается, что выходит только       «трогай меня».       и «не» теряется.       У Кроули на ладонях кожа грубая, как наждачка, и когда он скользит ладонью по спине, Азирафелю кажется, что на нем лично танцует сотня демонов. Он ощущает это покалывание и теснится ближе. Под руки, которые не видели под собой ничего, кроме страха и боли, он лезет сам, выпрашивает ласку. Из глотки не вырывается «убери руки».       А если и произносит, то выходит что-то вроде       «бери руки»       мои.       в свои.       Кроули колкий, холодный, непривычный. Его руки не приучены к ласке, и касания выходят жесткими какими-то, дергаными, неровными.       Кроули сбежал из страха,       но страх в нем остался.       Его руки, перебитые и уставшие, касаются плеч, предплечья, сгиба локтя, скользят к запястьям, бесцеремонно сминают чужие руки в своих. Кроули тычется в чужие ладони носом, губами обводит костяшки, поднимает глаза к верху, и Азирафель не видит ничего, кроме дворовой озлобленной преданой псины.       Кроули скалит пасть буквально на всех.       Он сбежал из мучений, но в его пульсе они по-прежнему стучат.       Он насторожен и взбешен.       Кроули весь как из пылающего угля выточенный — горяченный и яркий. Рычит на всех, пасть скалит, клыки обнажает, но когда дело касается Азирафеля тут же успокаивается.       и злость в нем тоже — замолкает.       Азирафель уже не молится, по-прежнему верит в Бога (потому что лично видел), но уже нет, не взывает. Бог на него персонально забил, и Азирафель расценивает это как благодать, потому что иначе было бы сложнее умирать частично от каждого (не)нарочного касания к плечам.       Азирафель ластится, и Кроули слепо тычется в шею.       В Кроули — вакуум. Голодные звери, боли и страхи. Он запихнул в себя первое, что нашел, сшил себя из гнили, из низшего сорта, сколотив золотое состояние ада.       Он сам себя выточил. Он сам себя сделал.       Кроули весь — зажеванная кинолента фильма ужасов.       Он хватает все, что в избытке, чтобы заполнить пространство после рая, эту сквозную дыру, в которой гуляет ментоловый холод и сквозняк. Он хватает руками все, что валяется без дела.       Азирафель улыбается. Вот он — весь и полностью. Вот вся его любовь для Кроули. Цветастая, яркая, солнечная, светлая. Вот всё самое светлое — в избытке для него.       Кроули хватается за отчаяние, запихивая в себя.       в избытке злость, грязь и несчастье.       До самой глотки Кроули наполнен кошмарами, он весь зажеванная кинолента с прогоревшим сюжетом, клишированной концовкой.       в избытке для Кроули (исключительно и нелепо) любовь от Азирафеля       только в Кроули уже не лезет.       совсем.