Одуванчики

— Скажи, — Клод сам не понял, почему вдруг решил задержать Натт на пороге, спросив о такой ерунде, — что ты думаешь об одуванчиках? — Я? — она удивленно нахмурила свои рыжие бровки, а затем мечтательно улыбнулась. — Ну, мне нравится видеть их на работах моих любимых художников. Мне самой редко удаётся изобразить их достаточно контрастно. Разве что масляными красками, и то не всегда… — А я считаю, что это обычные сорняки, — перебил её Клод и сам не узнал этот холодный, безразличный голос. Какого чёрта он не дал ей договорить? Чем руководствовался? Натт сначала выглядела просто удивленной. Кажется, ей было сложно заставить себя поверить в то, что он действительно это озвучил. Прошло около минуты, прежде чем она упрямо поджала губы и отвернулась. — Наверное, ты прав, — приглушенно прошептала Натт, — это обычные сорняки. Потом? Дверь за ней захлопнулась. А Клод едва не умер. Много, очень много раз. Всё началось… Да сложно сказать, с чего именно. Наверное, приблизительно когда Клод начал учиться в этом проклятом колледже. Ведь до этого всё было хорошо, а одуванчик над его сердцем напоминал небольшую аккуратную татуировку, не больше. Даже не цветную. Конечно, при таком раскладе можно спокойно жить. Если не рассказывать всем подряд о том, как Судьба подшутила над сынком мэра, наградив его меткой в виде жалкого одуванчика. Клод никогда не любил эти глупые сказки про родственные души. Поэтому осознавать, что где-то в мире есть человек с точно такой же меткой, как и у него, ему всегда было в какой-то мере противно. Лучше вообще никогда не встречать своего соулмейта, таким образом ведь можно избежать стольких проблем! Только интересно, а почему же все вокруг убеждены в обратном и просто таки помешаны на поисках своих родственных душ? Ох, Клод узнал об этом гораздо больше, чем того хотел. Потому что уже на следующий день учебы ему стало плохо. И дело было не в гриппе или обычной ангине, а в дурацкой метке. Которая начала невыносимо чесаться. Ну не рассказывать же кому-то о подобном? Помнится, тогда Клод едва не расчесал свою грудь до крови. Потом, вроде как, стало лучше. Но ненадолго, ровно до того времени, как… У одуванчика появился новый бутон. О, Клод долго пытался игнорировать этот бутон. Тем более, раз уж одуванчик больше не спешил разрастаться. Только самый первый цветок всё больше распускался. Однажды утром Клод проснулся из-за кошмарного сухого кашля. Как же страшно ему тогда было снимать футболку! Ведь где-то на подсознательном уровне он знал, что увидит: больше не жёлтый одуванчик. Белый. С тех пор кашель если и пропадал, то лишь на несколько часов. Он царапал горло день за днём, а в груди поселилась тупая боль. Её Клод тоже долго пытался игнорировать. Ещё бы, он успел смириться с её причиной — одуванчиками. Именно, их теперь было много, хватило бы на целый букет. Они не только оплетали кожу, но и продолжали разрастаться внутри Клода. Однажды ему в голову пришла отчаянная мысль: сигареты. Скоро будет невозможно продолжать скрывать одуванчики, а сухой кашель и без того вызывал у окружающих слишком много вопросов. Что уж и говорить про вечную одышку, без появления которой нельзя подняться по лестнице даже на третий этаж. Но если все будут знать, что сынок мэра курит… Да, его запомнят как испорченного ребенка. Зато лишних неловких вопросов удастся избежать. Ничего не вышло. Первая пачка сигарет так никогда и не закончилась. Когда Клод впервые попробовал затянуться дымом, его едва не стошнило. Что может быть хуже одуванчиков и дыма? Одуванчиков, с разлетающимися во все стороны пушинками… Адское сочетание. Больше Клод особо не успел наделать глупостей. С наступлением летних каникул его состояние значительно улучшилось. Может, дело было в том, что Маринетт Дюпэн-Чен и Алья Сезер теперь перманентно не действовали на нервы? Как и все остальные надоедливые одноклассники. Но насчёт последнего утверждения он немного ошибся. Оказалось, Клод забыл вернуть Натт… карандаш. Когда девушка начала объяснять ему по телефону всю важность для неё каждой её рисовальной принадлежности, Клод только презрительно рассмеялся. Карандаш, серьёзно? Нужно было одалживать у Сабрины, а не заморачиваться в тот день. Но делать было нечего, как говориться, чем бы ребенок ни тешился. — Хорошо, приходи ко мне завтра, — проворчал на прощание Клод. — Попробую найти твой идиотский карандаш. Поразительно, но всё прошло гораздо лучше, чем он предполагал. Натт так обрадовалась карандашу, что потом принялась болтать без умолку обо всём на свете. А Клод поймал себя на том, что ему даже немного нравится слушать её голос, желания поскорее выпроводить Натт на улицу не возникает. Но, конечно же, совсем всё хорошо быть не могло. Клоду было необходимо всё испортить вопросом про одуванчики и своей категоричностью, куда же без этого. Похоже, Натт всё-таки обиделась. Но вспомнил Клод об этом только ночью. Это снова был кашель. Такой, от которого хотелось расцарапать себе горло и выплюнуть все внутренности. Из груди что-то так и рвалось наружу. О сне оставалось только мечтать. После очередной попытки откашляться Клод и вовсе обнаружил у себя на ладони кровь. И… пушинки чертовых одуванчиков. Почему так страдать должен именно он? Почему ему не могли достаться нормальные цветы, тюльпаны или хризантемы, например? Почему он по-прежнему не знает, кто его соулмейт? Или же… Секунду, да он ведь знает! Раньше были только догадки, но после сегодняшней встречи… Клоду всегда было противно даже от мысли о том, что придется сближаться с кем-то только потому, что так заблагорассудилось Судьбе. Иначе… Смерть. Раньше неминуемая гибель мало пугала Клода. Поэтому он продолжал не обращать внимания и на кашель, и на одуванчики, которые теперь были не только на груди, но и на ключицах, плечах. Он выше таких глупостей. Ему не нужен соулмейт, что бы ни твердили все вокруг. Что же заставило его поменять свое мнение? Может, вид собственной крови на ладонях? Воспоминания о вонючем сигаретном дыме вперемешку с пушинками одуванчиков? Или же звонкий смех Натт, который продолжал звучать у него в ушах ещё с их встречи? Клод и сам не знал. И всё же, в три часа ночи что-то заставило его на скорую руку одеться и выйти из дома. Какое счастье, что он приблизительно знал, где живет Натт. Потому что в нынешнем состоянии он бы точно не нашел её квартиру: перед глазами расплывалось совершенно всё. Нужный подъезд находился не так уж и далеко. Вот только жила Натт на седьмом этаже, и в доме не было ничего, хоть отдаленно напоминающего лифт. Клод только крепче стиснул зубы и начал подниматься по лестнице. Кашель душил его с новой силой. На каждой лестничной площадке Клод останавливался, пытаясь отдышаться. «Какого чёрта я здесь делаю?» Он убеждал себя в том, что подняться ему по силам. Всего лишь седьмой этаж, он сможет. «Еще не поздно вернуться. Отступить. Избежать неминуемого позора». Он рассматривал переплетенные одуванчики, которые теперь тянулись до его локтей. «Её улыбка не стоит всего этого. Натт обычная. Всё это ужасно нечестно». Клод продолжал идти. Потому что твердо знал: отступить, так и не увидеть Натт — означает умереть. Возможно, уже этой же ночью. Теперь смерть его пугала. Ведь одно дело, если тебя собьет грузовик, или же кирпич упадет на голову. И совсем другое — превратиться в клумбу из одуванчиков. Ещё и в столь раннем возрасте. Клод немного помедлил, прежде чем тихо постучать в дверь. Ведь он понятия не имел, с кем живет Натт. Вряд ли её родители одобрят столь поздний визит… Или, скорее, ранний. Наверное, вот-вот начнет светать… Дверь открылась спустя несколько бесконечных мгновений, полных боли и безнадежности. Но теперь Клод бы с уверенностью заявил, что всё это того стоило, ведь перед ним всё-таки появилась Натт. Нездорово бледная, наверное, как и он сам. Босиком, в одной ночнушке. Одна лямка сползла, больше открывая угловатое плечико. На котором нельзя было разглядеть веснушчатой кожи из-за сплетений чёртовых одуванчиков. — Я, — прошептал Клод и нахмурился ещё больше. Слишком хрипло звучал собственный голос, слишком рвано. Слишком сложно было оторвать взгляд от лихорадочно блестящих голубых глаз Натт. — Просто… Одуванчики. — Одуванчики, — согласилась она. — Возможно, мы могли бы, — Клод неопределенно махнул рукой, потупившись. Идиот, о чём он вообще думал? Про что собирался попросить? «Пожалуйста, не дай мне умереть? Ты ведь всегда так добра ко всем». С чего там вообще обычно это сближение начинается? С задушевной беседы, крепкого рукопожатия? Поцелуя в щеку? — Нет, — вдруг покачала головой Натт. А её голос прозвучал ещё более надломлено, — мне этого не нужно. Точно не вот так, прости. Как и до этого, она упрямо поджала губы и сделала шаг назад. А Клод ущипнул себя, не в состоянии поверить в то, что Натт может с ним так поступить. Если он прямо сейчас ничего не сделает… — Я не уйду отсюда! Слышишь? Буду сидеть у тебя под дверью до утра, а потом и весь следующий день, до тех пор, пока… Натт не дослушала. Она снова грустно качнула головой и закрыла дверь прямо у него перед носом. Оставив его пересматривать свое мировоззрение один на один с… одуванчиками. Клод устало привалился спиной к стене. Сил у него больше не осталось, придется выполнять свою угрозу. Сидеть тут до тех пор, пока… он не превратится в очень даже симпатичную клумбу. Но всё-таки, что же он сделал не так? Разве это плохо, что он пытается не дать умереть им обоим? Что же это получается, к Натт его привел только страх смерти? А раньше что мешало начать нормально общаться, гордость? Осознание, что ему не нужен соулмейт? Ведь всё это такие глупости… А Натт так не считала. Она всегда мечтала найти свою родственную душу и всем с радостью об этом рассказывала. Натт почти жила сказками о соулмейтах, так почему же она ведет себя так теперь, когда Клод сидит у неё под дверью? Когда он… умирает. Одуванчики. Много. На коже, по всему телу. В груди, они продолжают распускаться, появляются всё новые и новые ростки. Перекрывают дыхательные пути, добираются до сердца. Клод всё это чувствует, и сейчас ему плохо, как никогда прежде. Сознание затуманивается, он отдаленно понимает, что по щекам у него сбегают горячие слезы. Вот он, конец. Жаль, что умрёт не только Клод. Натт не станет одновременно с ним, не зря же они всё-таки родственные души, как бы этого ни отрицали. Может, она тоже сейчас плачет. Может, не из-за боли, а потому что он плюнул ей прямо в душу своим эгоистичным поведением? Очень даже вероятно. Жаль, у Клода уже нет времени меняться. Потому что в его сердце — только одуванчики, а в измученной душе — бесконечное сожаление. Ну, хоть для гордости там больше места нет. Он всё хуже осознает, кто он и где находится. Просто в один момент его вдруг начинают обнимать чьи-то руки, такие же слабые, как и его собственные. А чья-то рыжая макушка пахнет красками и… одуванчиками. — Прости, — шепчет раз за разом Клод, продолжая плакать. Ему больше не больно, а в сердце начинает появляться место для чего-то светлого и совершенно нового, осточертевшие цветы отступают. Но заслуживает ли он такого? — Прощаю, — отвечает ему Натт и обнимает крепче. Потому что слабость покидает её, а на веснушчатых щеках впервые за очень, очень долгое время появляется румянец. — Прощаю.