Моргни, если хочешь мне позвонить

и старые стены, в которых мы жили, откроют мне имя твое

ludovico einaudi - giorni dispari ludovico einaudi - andare

На востоке крикнула птица — переполошила лесной народ, зашумели деревья, треснула ветка в корнях. Секунда, другая, и все снова стихло. Порой ключи с острыми зазубринами становятся единственным спасением для тех девушек, кто возвращается домой длинными переулками без света. Тихие шаги за спиной, загнанное сердце, вынуждающее почти срываться на бег, ключи, сжатые в кулаке — если бить в глаза, то можно уцелеть. Проживая далеко от железнодорожной станции, развиваешь воображение и учишься бегать даже на высоких каблуках. Лета встряхнула связку ключей, выбирая нужный. Тот, что с синим основанием — от гаража у дома, сцепленный с яркой игрушечной пантерой — от рабочего кабинета на семнадцатом этаже. Ключ от шкафчика, от комода, от прикроватной тумбочки — проживая с соседками, учишься запирать на замок даже зубную щетку. В этом же месте на ключ закрывалась только входная дверь. Большой и белый, дом гнездился на холме и крышей задевал близрастущие сосны — или это они его задевали. Его стеклянные глаза смотрели на все четыре стороны света: на речку, тропинку из желтого кирпича, кривоватую беседку и непроходимую лесную чащу. Лета знала в подробностях, какой камень или растение просматриваются из любого угла этого дома, и все равно по второму разу пробовала каждый ключ, снова и снова тыкаясь в замочную скважину не тем. Обладая загородным домом в самом настоящем лесу, перед отъездом учишься плотно закрывать окна и вешать на них легкие замки. В прихожей пахло сухим деревом, соснами и немного — лаком для кожаной обуви. Лета повесила связку с нелепой розовой пантерой в ключницу и наклонилась, чтобы снять кроссовки. Здесь пыль собиралась только по углам, а по центру пол оставался чистым, как будто его пару дней назад помыли. На всякий случай Лета сверилась с календарем, висящим рядом с ключницей — седьмое июня, гостей быть не должно. То есть, по старым правилам их быть не должно, а по новым — неясным, хаотичным правилам, которые скорее походили на случайность, — дом мог стоять на холме один всего неделю. Стянув с запястья резинку, Лета поудобнее перехватила волосы, завязывая их в высокий хвост. Снять плащ, закрыть дверь на цепочку, мягко ступить на чистый пол — один сплошной ритуал, опробованный столько раз, что и отчета себе отдавать в нем не нужно. На мгновение задержав взгляд на ключнице, Лета поймала себя на мысли, что чего-то недостает. Как будто в прошлый ее визит по соседству с ее связкой висела почти такая же, но с нелепой голубой лягушкой вместо пантеры, и тогда это казалось чем-то правильным, чем-то полным и настоящим. Возможно, так и было. Этот дом на берегу реки с чистой, быстрой водой она купила вместе с Беккой почти четыре года назад — в августе будет ровно. Они тогда просмотрели десятки сайтов с объявлениями, обили почти столько же порогов домов; чужих домов с уродливыми окнами, ступенями, прогибавшимися под весом двух женщин, с перилами в занозах. У одного дома не хватало зуба в лестнице, у другого — электроэнергии, у третьего — уюта. Они нашли этот дом, их дом, красивый дом на холме совсем рядом с речкой, в обычном бумажном каталоге. Хозяйка описывала его так: «Прекрасная белая обитель для молодой семьи. Качественный ремонт, все удобства для загородной жизни, две жилые комнаты и большой зал. Успейте построить свое счастье именно здесь!». Лете не нужно закрывать глаза, чтобы воскресить в своей памяти веснушчатое лицо Бекки, которое словно посветлело, когда она увидела это объявление. «Душа моя, гляди!» — воскликнула она, слишком резко вскочив с дивана и чуть не запутавшись в своих бесконечно длинных ногах. «Это как раз то, что мы ищем. Давай строить счастье в нем!». Лета сняла чайник с подставки и сунула под кран, чтобы приготовить себе чего-нибудь горячего. Из окна прямо над раковиной хорошо просматривалась косая беседка — то единственное, что им удалось здесь построить. Кухня, выкрашенная с бледно-оранжевый цвет, показалась им обеим островком уюта с первой секунды, как они переступили ее порог. Хозяйка дома маячила где-то за спинами, указывая на все преимущества своего детища — котел, бойлер, электрощиток ни разу не перегорел с момента постройки, а еще в ванной есть полы с подогревом. Лета вспомнила лицо Бекки: улыбающееся, по-детски восторженное. Ее сбивчивый шепот — «давай останемся здесь, пожалуйста, останемся тут навсегда, я не хочу уезжать, ты посмотри на эти окна…». Вытащив чайник из раковины, Лета потянулась к ручке на деревянной раме, чтобы впустить в светлые стены немного воздуха. Все время, которое они проводили здесь вместе, окна не закрывались ни на минуту — ни летом, ни осенью, и только зимой Бекка шла на компромисс и позволяла превратить дом в теплый кокон, отрезала их обеих от остального мира своими тонкими руками. Бекке был жизненно необходим свежий воздух — Лета не сумела вспомнить ни дня, когда ее кудрявые волосы лежали в покое, с ними всегда играл ветер. Бекка бегала по дому в легкой кофточке и шортах, готовила горячий какао и несла в ладошках в гостиную, где Лета выбирала теплые носки на вечер. Полосатые, с дурацкими узорами и пятнами, с животными и вульгарными надписями. Она всегда мерзла здесь — даже летом. Покопавшись в буфете, Лета нашла почти закончившуюся коробку зеленого чая. Сама она предпочитала черный, но когда делишь крышу с человеком, желающим прожить подольше и с хорошим здоровьем, учишься обходиться малой кровью. Зеленый так зеленый. Ей не привыкать. Летом этот дом никогда не был настолько молчалив, как сегодня. Из открытых окон на его жителей шумела река и кричали птицы, а Бекка что-то неизменно роняла или гремела посудой. Сейчас же у дома точно сбились внутренние часы — те, сделанные под старину, что висят над камином, — и теперь он впал в спячку, перепутав летнюю жару с зимней стужей. Взяв кружку в руки, Лета пошла вглубь коридора, ступая точно по нагретым солнцем доскам. Некстати вспомнилась детская игра, из-за которой Бекка делала страшные глаза, если вдруг случайно касалась ступнями швов на полу. Она постоянно ходила так — неловко, широко расставляя ноги, как-то даже неуклюже, и если спешила, на длинные черные полосы все равно не наступала. Сейчас в швах собиралась пыль, а доски, ими же покрашенные в травянисто-зеленый, со временем выцветали. Одна из двух жилых комнат, спальня, располагалась на восточной стороне и по утрам ловила окнами солнце. Лета толкнула дверь и тут же втянула носом воздух: свежий, теплый. Кровать стояла неубранной, в непривычном беспорядке, и ей подумалось, что Бекка очень спешила, если оставила ее так. Выживая под одной крышей с человеком, помешанном на чистоте и организованности, учишься мыть посуду сразу после еды и каждую неделю менять постельное белье. Как давно она уехала отсюда? Сколько пробыла? Лета сделала пару шагов вглубь комнаты и матрас прогнулся под ее весом. Сбитое с комок одеяло, подушка с продавленной сердцевиной — она коснулась наволочки рукой, как будто ждала почувствовать под пальцами тепло. Но кровать, конечно, была остывшей и неживой — солнце давно село, давая дому передышку от жары, и до утра появляться не собиралось. Проведя ладонью по подушке, Лета с удивлением обнаружила длинный рыжий волос. Забрала его себе, покрутила перед глазами. И спрятала в карман. Волосы всегда были трагедией Бекки. Она мучила их выпрямителем, мыла голову каждый день и не скупилась на десятки разных средств, половина из которых помогала, а другая безнадежно губила рыжую копну. Она плела косы, завязывала хвосты, училась на ютубе разным сложным прическам и радовалась как маленькая, когда получалось. Понадобилось одно субботнее утро, чтобы ситуация изменилась. Выпрямитель сдался и перестал работать, оставив Бекку на грани потери самообладания. И тогда Лета сказала: «Знаешь, тебе незачем так убиваться». Это было чудесное утро — один из первых теплых дней той весной. «Мне нравится и так». Глаза Бекки, широко посаженные и удивленные, как у мелководной рыбки, округлились еще больше. «Правда?», спросила она, мотнув головой. Рыжие кудри рассыпались по плечам, и Лета тогда подумала, что эта медь куда ценнее золота. «Правда». Бекка ненадолго задумалась, потом согласилась. Лета никогда не высказывалась по поводу ее внешности, это было чем-то новым и необыкновенным. Ее не нужно было долго упрашивать — Бекка верила ей искренне и полностью. Такие дела. Отставив кружку с чаем на тумбочку, Лета потянулась вперед, чтобы выдвинуть ящички. В самом верхнем в кучу были свалены книги — труды по социологии и бестселлеры в мягких обложках, принадлежавшие Бекке. Казалось, они тут с самого начала времен: такие пыльные и нетронутые. Может, она перестала читать? Бекка всегда говорила, что не очень любит книги, и интересовалась лишь тем, что Лета могла ей посоветовать. Стивен Кинг, Роберт Гэлбрейт, напоследок — Дэниел Киз, чтобы выбить слезу. Ей нравилось все страшное и напряженное, хотя после жутких историй она ворочалась всю ночь и плохо спала. Лета поддела один из томиков, доставая на свет. «Игра Джеральда» — самая неудачная, по ее мнению, история Кинга, но Бекка была просто в восторге. Говорила, что дикая собака — ее любимый персонаж. Они хотели завести собаку, но как-то… Не сложилось. Лабрадора? Нет, Бекка любила что-то опаснее. Она бы настаивала на ротвейлере. Лета поднялась с кровати, чтобы размять ноги. От долгого вождения все ее тело затекло, уставшие мышцы требовали какой-нибудь активности. Их Счастливый дом располагался далеко за городской чертой — сначала машина ползла по забитым улицам столицы, не превышая шестидесяти километров в час, а потом, чувствуя свободу, неслась по магистрали, не оглядываясь на спидометр. Она не делала остановок по пути. Да и зачем, когда отправить в рот пару мятных леденцов можно на ходу, а на пассажирском сидении нет Бекки, которой непременно нужно остановиться на каждой автозаправке, сделать сотню фотографий заката, купить стаканчик капучино. «Это все — память, — говорила она, ради фотографии присаживаясь на корточки и упираясь коленом в асфальт, напрочь стирая кожу. — Ты будешь рада, когда нам будет, что вспомнить». Однажды они хотели распечатать все самые удачные фото и развесить по всему дому, придавая ему индивидуальности, но как-то… Не сложилось, в общем. Когда мотаешься из города в лес почти каждую неделю, забирая работу с собой, учишься расставлять верные приоритеты. В ванной комнате — в той самой, где полы с подогревом, хозяйка не обманула, — каждая из лампочек работала исправно и ни разу за время своего использования не перегорела. Вместительная ванна, краны с синей и красной наклейкой, большое чистое зеркало над раковиной. Лета видела в него спину Бекки, всю в веснушках и родинках, чаще, чем видела ее лицо в нем же. В ванной комнате ее всегда тянуло целоваться. Неважно, чем она занималась: умывалась ли, только закончила чистить зубы или рассматривать морщинки-лучики в уголках глаз — она вставала на цыпочки и притягивала Лету к себе за шею, доверительно шептала, что эта комната — ее крепость, а она здесь принцесса и может делать все, что захочет. «А я тогда кто?», наивно спрашивала Лета, сцеловывая тайны с этого улыбающегося рта. У Бекки веснушки были даже на губах. «Сама придумай». Лета сказок не читала и не могла найти себе места в этой истории. В стаканчике на раковине стояли три щетки: желтая, которой пользовалась Бекка, фиолетовая, принадлежавшая Лете, и последняя, которую они захватили из квартиры в городе по ошибке. Бекка говорила, что-либо вместе с ними в Счастливом доме живет чистоплотный дух, который прячется от них в буфете, либо это щетка их ребенка. Лежа в кровати без сна, Лета пыталась его представить. Воображение подбрасывало девочку лет шести-семи, высокую не по годам, говорливую и рыжую-прерыжую, с непослушными волосами Бекки. Она бы не давала им спать по ночам, сбегая из детской — на самом деле рабочего кабинета, — и наверняка ненавидела бы чистить зубы: третья щетка казалась самой нетронутой. Жилая комната, которая по задумке хозяйки дома должна была стать обителью для юного члена счастливой семьи, со временем превратилась в единственное место в доме, где можно было поработать без суеты и спешки. Лета купила большой стол из красного дерева и придвинула его к окну, чтобы почти не пользоваться искусственным светом. Бекка его ненавидела — и искусственный свет, и стол. Сильнее она ненавидела разве что дверь кабинета, закрытую изнутри. Решив отложить его на потом, Лета накинула куртку, в которой приехала, и вышла из дома. Деревянные доски под ногами не скрипели — слишком мало времени прошло с тех времен, когда они были деревьями. Идеально гладкие, отполированные воском и обработанные химикатами от жуков, они складывались в крыльцо, которое Бекке нравилось больше всего после беседки. Лета сошла по ступеням и пошла по мятой листве, ковром устилавшей дорожку к дому. Раньше они не позволяли природе и ветру приводить их жилище в запустение: сами брались за грабли и веники, сами подстригали настырные сорняки, растущие у дорожки. Под окнами ютилась малина и кусты каких-то синих цветов, названия которых Лета не знала — садоводство увлекало ее мало. Зато Бекка могла обойти весь дом, а потом добежать до самой дороги и ни разу не сбиться, перечисляя попадающиеся на пути растения. Она сыпала витиеватыми названиями на латыни, объясняла, к каким видам и семействам они относятся, а Лета могла думать только об одном: до чего же она похожа на лесную нимфу или богиню весны — будучи натурой живой и энергичной, она постоянно размахивала руками, и никто бы не удивился, начни из ее широких рукавов сыпаться цветы. Деревья она знала тоже. Вот это — сахарный клен, а это — пихта и кипарис по соседству. Теперь Лета имела представление, в каких шишках стоит искать кедровые орехи. Их беседка, кривоватая и страшненькая, была усыпана хвойными ветками и пожухлыми листьями. На первый взгляд казалось, что хлипкая крыша вот-вот не выдержит и провалится внутрь, сломается ровно посередине и обломки останутся торчать вверх, точно зубы какого-нибудь хищника. Но если беседка выстояла и не прогнулась под шапками заледеневшего снега зимой, то сейчас ей рушиться и вовсе ни к чему. Лета убрала с дорогу большую еловую ветку, преградившую ей путь, и только заметила, что вышла из дома без обуви. Колючие сосновые иголки впивались ей в ступни, но она этого не замечала — или предпочла делать вид, что не замечает. Как там было? «Меньше одежды — ближе к природе. Ну, давай, долой стеснение». В беседке, укрывшейся в тени высоких деревьев, царил полный беспорядок. На скамейках, которые они обе с такой любовью вытачивали и красили в любимые цвета, засох мышиный и птичий помет, на столе гнила листва, а под самой крышей свили свои гнезда синицы и пчелы. Хорошее место для всякой живности — Бекка позволяла выгонять только мышей, а птиц и насекомых велела не трогать. «Пускай, — говорила она, вставая на цыпочки, чтобы получше рассмотреть улей. — В конце концов, это мы на их земле, а не они на нашей». Беседке от силы было года четыре, но выглядела она куда старше. От постоянных в этой местности дождей краска отсырела, от солнца — выцвела и облезла. Лета провела ладонью по перилам, с которыми они столько мучились, и задержалась пальцами на красивом узоре, вырезанном прямо в дереве. Бекке хотелось сделать что-то необыкновенное, и она потратила около недели в компании ножа и стамески, почти не заходя в дом. Узор начинался у самого основания арки, на которой держалась крыша, бежал по перилам и перескакивал на рамы, что так и остались без стекол. Завитки и цветы, схематичные животные, какие-то восточные орнаменты — Лета понимала, что это работа новичка, который даже рисовать нигде не учился, но отчаянные усилия, приложенные к этой резьбе, делали рисунок уникальным и очень дорогим сердцу. Палец задержался на вычурном льве — Бекка не стала рисовать набросок и сразу принялась за нож, из-за чего голова у хищника вышла огромной, а тело на перила не поместилось. Эта голова так и осталась тут, ни к чему не подходящая и оттого нелепая, но Лете больше всего нравился именно этот лев. Вырезанные маленькие уши, волнистая грива, даже на вид острые клыки. Теперь в раскрытой пасти льва собирались хвойные иголки, а в его полых глазах откладывали яйца пауки. Лета закрыла глаза, чтобы отвлечь внимание от запущенности беседки, и представила себе то, как она выглядела раньше — еще пару лет назад. Тогда на широких перилах и бортиках стояли свечи в разноцветных стеклянных стаканах, на столе всегда были фрукты, а на скамейках — теплое стеганое покрывало и подушки. Они не боялись, что дождь промочит ткань, ведь уже к утру солнце все высушит и в беседке вновь будет приятно посидеть за утренним кофе или зеленым чаем. Руки Бекки на горячих боках чашки, ее девичьи коленки, укрытые покрывалом, звонкий смех, не стесненный окнами и запертыми пространствами. Здесь ей дышалось легче, она по-настоящему любила эту хромую, убогую беседку, на которую они потратили столько времени и сил. Лета подумала о том, куда теперь ушла ее любовь. Если Бекка и вправду приезжала сюда пару недель назад, то в беседку она явно не заходила — ни следов, ни маниакальной чистоты. Ладонью смахнув с морды деревянного льва иголки, Лета отправилась домой. Хозяйка дома преувеличила размеры счастливой обители, когда давала объявление: дом с легкостью и удобством вмещал в себя двух любящих друг друга людей, но для незнакомцев был безумно мал — в нем нет мест, где можно укрыться. Лета толкнула дверь в кабинет, в свое искусственно созданное убежище, которое она перестала запирать в тот момент, когда они разъехались. Эта часть дома казалась еще более запустевшей, чем беседка или гостиная. Тонкий слой пыли на столе и подоконнике, тяжелый запах закрытого помещения. Кабинет, который должен был стать детской, действительно являлся самой светлой комнатой, но даже это не спасало его от атмосферы забытого всеми склепа. Лета подошла к шкафу с книгами — Бекка ничего не трогала, ее ничуть не интересовала социология или экономика, и потому на полках собралось больше пыли, чем где-либо еще. Но внимательная до дотошности Лета не могла не заметить бледный отпечаток пальцев примерно на уровне груди, на полке, которая отводилась под более легкое чтиво. Книги, напротив, казались нетронутыми. Интересно, как он появился? Должно быть, Бекка зашла в кабинет, надеясь выбрать что-нибудь почитать — или скорее заставить себя прочесть что-то сложнее страшилок, — но ничего не нашла. Обошла кабинет по кругу, наверняка скривилась при виде стола, на автомате потянулась, чтобы открыть окно. Как быстро она передумала? Чувствовала ли, что находится на чужой территории? Это был их дом, общий дом, но кабинет все-таки негласно принадлежал не ей. Наверное, она постояла в центре, хмуря брови, потом подошла к шкафу и коснулась полок, читая корешки. Унылые названия, придуманные мозгами унылых людей науки, ничего, за что бы уцепился взгляд. Кроме, разве что, одной книги: «Жизнь соло. Новая социальная реальность» Эрика Кляйненберга. Бекка фыркнула. Она должна была сделать это, в очередной раз убедившись во всесильности судьбы. Развернувшись на пятках, она вышла из кабинета и скорее всего в него больше не заходила. Как давно это было? Месяц, два назад? Вряд ли раньше: пыль успела бы стереть все следы и ничего Лете не оставить. Она открыла окно и обогнула стол, чтобы устроиться на своем прежнем месте. Что-что, а кресло Бекке нравилось — она называла его «Мистер Большие Ноги». У стула было четыре массивные ножки, которые на концах закруглялись и были скорее похожи на львиные лапы. Лета задумалась, почему в их доме столь многое связано с царем зверей — ведь ни одна, ни другая в заповедники не ходила и дикими животными не интересовалась. Но стул был удобным, и за это ему, в общем-то, все прощалось. Положив руки на стол, Лета постучала пальцами и бездумно нарисовала на его поверхности солнце — кривоватое, с разными по длине лучами. Потом задумалась и стерла его ребром ладони, не желая тешить себя наивной, но такой сладкой мыслью, что Бекка может вернуться в следующий раз, зайти в кабинет, увидеть эти следы и задуматься. О чем? Лета так и не смогла сформулировать, о чем именно она хотела, чтобы Бекка думала. Помимо пустого стакана, использовавшегося для очисток от карандашей, на столе стоял органайзер и пачка чистой бумаги А5. Лета скрупулезно перебрала ручки, проверяя каждую на свободном листке, и смахнула выдохшиеся в корзину на полу. Потребность все организовывать и держать в порядке иногда сводила ее с ума, но в целом помогала по жизни — это проще, чем пускать все на самотек и пытаться найти хоть что-то в хаосе. Отъехав чуть назад, Лета выдвинула ящик, куда обычно складывала самые свежие документы, привезенные из города, и сотовый телефон, чтобы не отвлекал. Здесь все еще лежали какие-то бумажки, давно потерявшие ценность, забытый пару лет назад ежедневник, у Леты давно новый, да фотоальбом. На первых порах они с Беккой фотографировали все подряд, а потом старательно вклеивали в него получившиеся снимки, не делая разграничений на плохие и хорошие. Ей даже не нужно открывать альбом, чтобы вспомнить каждую из этих фотографий, где они все еще живые, безумные и влюбленные. Бекка в своем цветочном платье на траве за домом, Лета с ног до головы в муке на их залитой солнцем кухне, кривое засвеченное селфи с моргнувшей Беккой, порозовевшие от счастья и близости щеки, улыбки, цветные ткани и смех, который, кажется, можно услышать при одном только взгляде на картинку. Лете не нужно открывать альбом, с точки зрения психотерапии это делать даже воспрещается, но она все равно выудила его из ящика. И тут же уронила — он оказался неоправданно тяжелым. Альбом стукнулся о пол и распахнулся ровно посередине, точно птица распластала крылья и так замерла. Но вместо крученых внутренностей у альбома был целый ворох конвертов, которые теперь рассыпались по полу белоснежными конфетти. Лета не помнила, чтобы Бекка писала кому-то письма. Она, дитя современных технологий, ненавидела держать ручку не только потому, что постоянно пачкалась в чернилах, но и потому, что страдала дислексией, отчего письмо на бумаге причиняло ей дискомфорт. Но эти конверты не принадлежали Лете, хотя находились в ее кабинете. Четко пронумерованные, с выставленными датами, они были подписаны разными ручками — должно быть, написаны в разное время. Опустившись на пол, Лета принялась собирать их, чтобы вернуть на место, а потом наткнулась взглядом на одну из фотографий — их третий отдых, который пришелся на остров Пасхи, довольное лицо Бекки и круглая китайская шляпа, прижатая к груди, — и замерла. Найдя среди конвертов самый первый, почти четырехлетней давности, Лета открыла его и вытянула письмо на пару сантиметров, чтобы ненароком не влезть в личную переписку бывшей девушки с кем-то еще. Но письмо в незапечатанном конверте начиналось с «Дорогая Снотра…», и это убивало любые сомнения. Бекке не нравились старые вещи, но она обожала старые истории и сказки. Мифология трогала ее точно так же, как людей с твердой гражданской позицией — политическая ситуация в стране. Она знала десятки, если не сотни богов и богинь, и на первых порах называла Лету чужими именами — каждую встречу разными. Потом она призналась, что забыла ее настоящее и стеснялась спросить на второй встрече, а после пятой это стало уж совсем глупо, но одно из мифологических имен приросло к Лете даже после того, как они познакомились во второй раз. Снотра. Скандинавская богиня мудрости и здравомыслия. «Давай ты поменяешь имя на Снотру, — предлагала она в шутку, играя с темными волосами Лете, словно кошка. — А я возьму имя Сехмет: она богиня солнца. Станем небожительницами и заставим людей нам поклоняться». Некстати Лете вспомнилось, что Сехмет была не только египетской богиней солнца, но и войны, и животным ее была львица. Случайно ли? Пути судьбы неисповедимы, а рука почти потянулась к телефону, чтобы позвонить и узнать. Подогнув под себя ноги, она рассортировала письма по датам, сложила их в стопку и вернулась к первому. Нелепо ли, но пальцы ее чуть подрагивали, хотя она давно бросила пить даже по праздникам. «Дорогая Снотра, Ты говорила мне, что рукписи не горят. Ты сама это выдумола или откуда-то взяла? Я не знаю и не хочу узнавать, мне все равно. Приятно лишь то, что даже если наш счстливый дом оджнды кто-то подожжет, мое письмо уцелеет и ты когда-нибудь его прочитаешь. Или не письмо, а письма, я пока не решила. Или не прочтешь. Мне сложно привращать в слова свои чувства, которые я легче выражаю руками и губами, но ты улетела в Азию, и мы вообще-то росстались, так что у меня не такой широкий выбор, правда же? Знаешь, когда мы выбрале этот дом — или он выбрал нас, — первое, на что я обратила внимание — окна. А знаешь, что было вторым? Звуки. Не знаю, замичала ли ты, но здесь нкогда не бывало тихо: то птицы на подоконнике перышки чистят, то мышь скребется, то деревья шумят, скрипят половицы, хлопают двери. Мне это нравилось, всегда нравилось, и только сейчас я заметила, наслокько здесь стало тихо. Лета, я слышу свое дыхание. Я его вижу. Теперь я слышу какие-то шорохи за дверью, и мне всякий раз чудется, что это убийца, пришедший по мою душу. Ты бы успкоила меня, сходила бы проверить (и глупо погибла бы, наверное, как во всех этих ужатсиках, так всегда бывает), и мне стало бы спокойнее. Но я тут одна, это моя првая зима в этом доме без тебя. Здесь я слышу только свое дыхание, а хотела бы слышать твое». Лета подняла голову и поняла, что Бекка права: в доме необыкновенно тихо, хотя в почти нетронутом лесу живность должна дышать полной грудью и шумно резвиться. Может, это из-за вечера? Но тогда было бы слышно филинов. Лета представила себе, как Бекка это писала. Медленно, выводя каждую букву, время от времени сверяясь со словарем. Предложения кажутся гладкими, отшлифованными — она наверняка продумала структуру заранее. Возможно, переписывала. Хотела ли она, чтобы Лета нашла эти письма раньше? Ей почему-то ни разу не приходило в голову проверить ящик, ни единого разочка, а Бекка даже не намекнула, что что-то нужно искать. «Дорогая Снотра, Сегодня мой третий раз, когда я приизжаю сюда без тебя. Весь день птратила на то, чтобы восстановить беседк — одна из балок завалилась на бок, прешлось приколачвать ее абратно, чтобы совсем не развалилась. Ты уж прости, что вышло так криво: без помощи сложно жить. …Заходил сосед из домика у устья реки, спрашывал, нет ли у мен розжига — его закончился, а до годрода далеко. Интересовался тобой. Я наплела ему чтото про твое слабое здорове или дела в Европе, точно сейчас и не вспомню, но он выразел надежду, что еще увидит тебя здесь: ты ему здорво подсобила в тот раз, когда штопала его рассеченный палец. Я стояла там и думала: «Я тоже». Я тоже хатела бы увидеть тебя здесь». Бекка не старалась выдерживать определенное количество слов, не гналась за красочными эпитетами. Она писала так же легко, как говорила, и Лета слышала в своей голове ее голос. В следующем письме Бекка пыталась испечь пирог, но намудрила с пропорциями и все испортила — извинялась, что пришлось выкинуть противень, он ведь был ни к черту. Лета как-то шутила, что они могли бы пойти в какую-нибудь программу про готовку и взять приз, но только если отправились бы вместе: готовить по отдельности у них выходит отвратительно. Выходило, то есть. «Дорогая Снотра, Сегодня я думола, что словлю неврный срыв и уже не выбирусь из нашего счастливого дома: я потряла книжку, которую ты мне саветовла, ну, ту, про космических зомби, и дик перепугалась, когда не нашла ее даже в прекроватной тумбочке и в твоем кабитене. Мне не понравились книги, которые я там нашла, они все песимистичные и уговаривают расставаться — ты от них этого набралас? Шучу. Не отвечай. И все-таки жаль, что про космических зоммби я ничего не узнаю. Скажи мне, ты забрала ее домой? Или использовала как топливо для камина? Мне пачудилось, что домовой водит меня за нос и крадет вещи. Наш запас консервв подходит к концу, а готовить чтото нармальное мне не хочется. Я все думаю: читаеш ли ты мои письма? Я думаю, что нет — альбом лежит точно также, как я его оставила, на нем слой пыли. Я помню, как ты гаварила, что пыль — это частикчи кожи, перхоти и споры плесневых грибов. Мне хочется, чтобы это были частчки твоей кожи. Знаешь, я перстала открывать окна, так что в доме теперь совсим душно. Но он пахнет тобой, и пока этот запах не патеряется, я буду за него цепляться». Лета посмотрела на папку и сверила даты. После разрыва она писала каждые две недели — как раз тогда, когда по расписанию был ее черед приезжать в счастливый дом. Она проводила здесь пару выходных и возвращалась в город, оставив после себя очередное письмо. Следом за ней приезжала Лета, которая этих писем не находила. Спустя год частота писем снизилась — Бекка стала оставлять их через раз, по одному в месяц. Последнее пролежало здесь с марта, а во дворе уже проснулся июнь. «Дорогая Снорта, Я забыла тоблетки в городе и по глупост все равно решыла остаться здесь до панедельника. Ты знаешь, какие тут дорги — их невозможно приодолеть ночью. Я боюсь разбится, если поеду в таком состоянии. Мне страшно. Мне сложно дышать. Я больше не заожу в ванную: в зеркале мне чтота пачудилось, так што я заперла дверь и на вский случай подставила стул. Я савсем одна на пять километров и вокруг только книги книги книги твои книги страшные книги про раставания, дименцию и прочие жуткие вещщи. Ночью мне приснился кашмар про то, как ты привила меня в лес, обернулась волчицей и разарвала меня на клочки. Желтые глаза, жеский черный мех. Ты почти слевалас с деревьями — теперь я не слышала ничего, кром твоего дыхания. Это было ночью, но и сейчас тоже ноч, и я не понимаю не знаю когда это кончиться и я смогу добратся до города. Боюсь Куджо. Боюсь призраков и домавых. Боюсь остться здесь одной. Лета, милая, я знаю, что у тебя нет шерсти и клыков. Пожалуйста, сохрани меня». Лета отложила в сторону письма и поднялась на ноги, потирая виски: в них собралась усталость и принялась мерно долбить тупой болью. Бекка жила здесь, плакала и мучилась, боялась погибнуть в этой глуши. Юная, легкомысленная дурочка — нельзя, Лета столько раз напоминала ей, нельзя уезжать из дома надолго без аптечки, это может плохо кончиться, если рядом никого нет. Бекка не Белоснежка, зайчики с белочками не позвонили бы в 911. Конверты белыми листьями усыпали холодный пол, собрали пыль — частички кожи и перхоти, напомнила себе Лета. Должно быть, в этом кабинете теперь куда больше от Бекки, чем от нее. Обойдя комнату на пару раз, она нагнулась и вытащила из поехавшей вбок стопки последнее письмо, мартовское. Оно пахло чем-то сладким, едва уловимым, но Лете этот запах был знаком: любимая туалетная вода маленькой солнечной девочки, вселяющая в нее уверенность и прибавляющая обаяния. «Лета, Я не уверена, что буду писать тебе болше. Может статся, что скоро этих писем станет больше, чем наших фатграфий в альбоме, а ведь так быть не дожно, да? Ты гаварила, что люди расходятся, и это нормально, главное — стаить себя на первое место и беспокться о своем здоровье. Я беспокоюсь, так и есть. Поэтому болше не хочу приижать сюда одна и сидеть в пустом доме с бумагой и рукчой, глядя на то, как множится мое одиночество, сложеное в канверты. Думаю, я поеду в путешетсвие. Мой психатерапет говорит, что смена абстановки пойдет мне на пользу, и ха-ха, они же все так гаварят, так ведь? Я знаю, што все. Ты тоже это знаешь. Слежу за твоей професионалной деятельнотсью, читала все тваи статьи и последние две знаю наизусь. Здорово, что ты ушла в соцеальную антрапалогию — это куда лутше науки раставаний. Мне панравилась та работа, где ты пишешь про культурную эволюцию человека, очень интересна. Не знаю, какого размера это вклад в науку, но я немношко эволюционировала. Ну вот. Хатела написать писмо в строгой выдершке, показать, что я очень сирьезна и решительна, но… Не вышло, в общем. Может, к лутшему. Я до сих пор скучаю. Вот, видишь, напесала и даже рука не отсохла. Мне хочется увидеть горы и вулканы, а потом зхаеать домой к маме. Я планрую несколко месяцев пробыть в Остраве на тот случай, если ты… А, к черту. Ты лутше меня все знаешь. Оставляю ключи от дома в биседке — они будут под ступенькой, каторая вечно отвалевается во время гроз. Найди их. P.S. Хочешь паиграем в одну игру? Моргни, если хочишь мне позвонить». Белоснежное прощание кончилось неловко размазанной кляксой: Бекка попыталась скрыть его, нарисовав цветок, домик с дымящейся крышей, угрюмую мордочку льва — снова слишком большую. Лета хмыкнула и вложила письмо обратно в конверт. Затем собрала остальные в альбом и сунула его в рюкзак, с которым приехала. Смятая постель, испорченный противень, страшные книжки и связка ключей под ступенькой — ей пришлось вымазать колени в земле, чтобы достать их и тоже бросить в карман. А теперь — домой. Сбегая из глуши в ночь, учишься водить аккуратно. Включив фары, Лета потянулась за сотовым.