Обитель

“So sadly I left them On that old country lane For I knew that I'd never see them again One was an old man The second a maid The third was a young boy who smiled as he said...”

Когда мрак отступил, и голова моя прояснилась, будто кто-то зажег в ней свечу, и тонкое ее пламя заплясало в темноте, я увидел вовсе не лицо господина Вэя, который стоял прямо передо мной. Это было странно, но взгляд мой почему-то выхватил фигуру в белом, находившуюся от меня куда дальше. В ушах по-прежнему звенело — нечетко и рвано. Вместе с этим звоном глубоко внутри во мне просыпалось ощущение тяжести, горечи, и, как ни старался, я не мог понять, из-за чего. Господин Вэй, когда я все же посмотрел на него, показался мне растерянным, но он быстро взял себя в руки. Он всегда так делал. Меня это даже не удивило. Какая бы не свойственная ему эмоция ни появлялась на его лице — когда он злился или печалился, — он очень старался спрятать ее за улыбкой. И делал это почти молниеносно. Не знаю до сих пор, как я сумел подумать столь о многом, прежде чем моя сестра взяла меня за плечи. Я почти не почувствовал прикосновения ее пальцев и решил, что еще не до конца отошел от своего прежнего состояния. Она обнимала меня, гладила по волосам, даже тянула за них, впутывая в них пальцы, но я не ощущал этого. Мне правда хотелось плакать, но слезы не шли — глаза были сухие, как будто и не мои. Наверное, я просто ничего не чувствовал. Будь я в тот момент собой, возможно, меня бы это напугало. * * * Погребальные холмы были странным и уединенным местом. Как и все странные места, они со временем начали казаться мне уютной обителью, которая словно была вынесена за пределы всего окружающего мира. Кому-то это покажется удивительным, но я был согласен с господином Вэем — человек может жить, где угодно, когда не хочет умирать, и есть все, если голоден. Я не ощущал себя человеком и не нуждался в пище, как все, но с легкостью перенимал настроение других. Раньше мне это не удавалось, но теперь у меня и не было ничего, кроме чувств и эмоций окружающих. Нас было мало, но я улавливал состояние любого жителя погребальных холмов. И все, как один, считали это место домом. Второй молодой господин Лань ненадолго остался с нами в тот день, когда я снова увидел свет солнца. На самом деле он ушел, едва только на погребальные холмы начали опускаться сумерки. Там всегда было слегка сумеречно, как я потом осознал, но к вечеру воздух менял оттенок с серого на пепельный. Мало кто заметит разницу, если не поживет там столько же, сколько мы, но я с первого дня пробуждения знал, что именно так выглядит вечер, который очень долго не перетекает в ночь. Господин Вэй держал на руках А-Юаня, когда пошел провожать второго молодого господина Ланя. Из них троих веселым был лишь А-Юань. Полагаю, он еще не понимал, что такое прощание на длительное время, которое невозможно измерить, и ощущал все сиюминутно. Быстро радовался, быстро грустил. Когда они вернулись, господин Вэй напевал что-то веселое, а А-Юань цеплялся за его руку и все спрашивал что-то. Я не расслышал большую часть его слов, но уловил что-то про богатого гэгэ — так он называл второго молодого господина Ланя. Я понял, что его опечалил его уход, но он улыбался, запрокидывая голову и вглядываясь в лицо господина Вэя. Может быть, именно тогда и он осознал, что кому-то может быть еще больнее, чем тебе. И, когда так случается, нужно улыбаться, чтобы поддержать. Проведя с господином Вэем не так много времени, А-Юань уже научился улыбаться, даже когда сумерки забираются внутрь тебя, словно ты вдыхаешь их вместе с воздухом. Странное сравнение, неловкое, но в тот вечер все мы старались веселиться, чтобы избавиться от этого чувства. Я готовил еду, хотя не мог понять, насколько она вкусная. Сестра помогала, подсказывала, даже ругала, как делала это раньше, когда я еще мог обидеться на это, хоть и не подавал виду, но потом оставила меня одного разбираться с нашим небогатым выбором съестного. Корни, плоды, немного мяса. Не лучший ужин, но даже мне он нравился. Не сразу, а после того, как господин Вэй, попробовав то, что я приготовил, улыбнулся и довольно кивнул. Я почувствовал его искренность и решил, что могу гордиться хотя бы этим. А больше мне и не было нужно. Сестра тоже улыбалась и спорила с господином Вэем. Кажется, опять про редис. Как мне рассказал четвертый дядюшка, это — их обычное состояние. Даже когда уже было решено выращивать именно редис, господин Вэй продолжал настаивать на своем. Мне нравилось его слушать, даже когда он возмущался. Так мне казалось, что, несмотря на то, как изменилась наша жизнь, что-то в ней все же осталось прежним. Понаблюдав какое-то время за сестрой, я понял, что и она сама спорит с ним именно из-за этого. Не знаю, осознавала ли она это. Что-то в ней горело очень ярко, когда они с господином Вэем перебивали друг друга и активно жестикулировали, сидя за столом. И что-то подсказывало мне, что это могло быть что угодно, но только не злость, которой она пыталась это маскировать. Впервые это случилось через неделю после моего пробуждения. Я знаю, что не спал, это состояние скорее было похоже на внезапно окутавший сознание морок, но мне удобнее называть это именно так, потому что других слов подобрать не выходит. Сестра спустилась к магическому полю, защищавшему вход на погребальные холмы, чтобы проверить, все ли в порядке. Она делала этот маленький обход каждый день. Господин Вэй только рукой махал, когда мы говорили об этом, потому что у него все было под контролем. Я верил и знал, что это так, но сестра все равно спускалась. Возможно, этот несложный ритуал — спуститься и подняться обратно — был для нее своего рода способом уложить что-то в своей голове. Я не задавал ей вопросов. — А-Нин! Я услышал ее голос, когда помогал четвертому дядюшке пропалывать грядки. Почва была сухой и рыхлой и очень сильно пачкала руки — не отмоешь. Я обернулся и увидел, как сестра быстрым шагом приближается к нам, держа на вытянутых руках большую корзину. — Что это? — спросил я, сделав несколько шагов ей навстречу. — Так сразу и не опишешь, — отозвалась она и кивнула на свою ношу. Я, стараясь ничего не испачкать, приподнял плотную и грубую ткань, которая прикрывала корзину. Я плохо чувствовал запахи, но мое воображение ярко нарисовало мне аромат свежих маньтоу — а именно их я и увидел первыми. Корзина была полна продуктов, и все они выглядели ярче, чем все, что нас окружало. Я успел увидеть яблоки, имбирь, сушеные фрукты и картофель с ровной, молодой кожурой, прежде чем сестра, перенеся вес корзины на одну руку, второй слегка хлопнула меня по ладони. — Сейчас все измажешь, у тебя руки по локоть в грязи. — Но… Да, сестра, — покорно отозвался я, поспешно отпустив уголок ткани. — По какому поводу собрание? — спросил подошедший к нам господин Вэй. У него в руке был редис. Я вспомнил, что обещал помочь ему, когда закончу работать с четвертым дядюшкой, но мы провозились слишком долго. Сестра лукаво улыбнулась и потрясла корзиной, продолжая держать ее, как дитя. — Сегодня у нас будет отличный ужин. И завтра тоже. Господин Вэй вскинул бровь и, подбросив редис в воздух и ловко поймав, свободной рукой откинул ткань с корзинки. Лицо его, вопреки моим ожиданиям, стало суровым. — Где ты это взяла? — За магическим полем, — спокойно ответила сестра, качнув руками, чтобы корзина оказалась от господина Вэя подальше. — Ты выходила наружу? — Не начинай. Это было на две минуты. Зато посмотри, что я нашла. — Ты меня удивляешь, — произнес господин Вэй, скрестив руки на груди. Редис, который он продолжал держать в одной, оставил грязную полосу на его черной одежде. У меня появилось желание стереть ее, но я вовремя вспомнил, что мои руки ничем не чище. — Ты подумала, откуда здесь взяться таким продуктам? Кто-то специально поднялся сюда, чтобы оставить нам подарок? Как ты считаешь, с какой единственной целью это могло быть сделано? Сестра нахмурилась и раздраженно посмотрела на господина Вэя. — За кого ты меня принимаешь, Вэй Усянь? — тряхнув головой, спросила она. — Разумеется, я все проверила, прежде чем взять это. Возможно, кто-то по ошибке забрел сюда и, поняв, куда его завела тропа, в страхе убежал, оставив свою ношу. Как бы то ни было, не в нашем положении отказываться от таких находок! А-Юаню нужно нормально питаться. И бабушке. И даже тебе! Она прижала к себе корзину одной рукой, хотя едва ли могла ее обхватить, и ткнула кулаком господина Вэя в плечо. — Уж не усомнился ли ты в моих способностях? Тебе напомнить, кто я? — добавила она. Господин Вэй не улыбался, только задумчиво отвел взгляд, словно и не заметил выпада сестры, а удар у нее, надо сказать, всегда был тяжелым. Возможно, этот разговор так и оставался бы в тупике, если бы к нам не подбежал А-Юань, который тут же вцепился обеими руками в ногу господина Вэя. Тот от неожиданности слегка вздрогнул и тут же посмотрел вниз. — Сянь-гэгэ, Сянь-гэгэ! — А-Юань тряс господина Вэя, будто тот был деревом со спелыми плодами, до которых — не дотянуться, только ждать, пока упадут. — А-Юань голоден! Пахнет едой! Сянь-гэгэ, вкусно пахнет! Сестра улыбнулась и с готовностью сунула руку в корзину, отламывая половинку маньтоу и протягивая А-Юаню. Тот отпустил ногу господина Вэя и уже собирался забрать угощение, когда господин Вэй выхватил его из пальцев сестры. А-Юань вот-вот должен был разразиться плачем — лицо его скривилось, а глаза покраснели. Я хотел утешить его и обнять, но снова грязные руки не дали мне это сделать. Господин Вэй, не слушая пока еще тихие всхлипы А-Юаня, поднес кусочек маньтоу к носу, понюхал, повертел одной и другой стороной. Сестра была мрачнее тучи. Если бы в ее руках не находилась корзина, которую она отказывалась ставить на землю, она бы уже грозно уперла руки в бока. — Я же сказала!.. — начала она, но господин Вэй не дал ей договорить. — Да-да, ты все проверяла. Если со мной что случится, будет повод тебе пересмотреть свои навыки, — с этими словами он отломил кусочек от маньтоу и отправил в рот. Я хотел сказать ему, что лучше было бы проверить это на мне, но не был до конца уверен, подействует ли на меня какой-либо из ядов, даже если он там есть. Сестра специализировалась как на лекарственных травах, так и на ядах — могла распознать практически любой, но даже так беспокойство господина Вэя было мне понятно. Сначала мне показалось, что необдуманно проверять это вот так — на себе, но потом в голову мне пришла мысль, что господин Вэй тоже доверял моей сестре, просто хотел ее поддразнить. Этот вывод я, разумеется, оставил при себе. Полагаю, сестра это тоже хорошо понимала, оттого и раздражалась. — Теперь стоит подождать до вечера, — улыбнулся господин Вэй, посмотрев на А-Юаня, вытиравшего с лица слезы рукавом. — Если у меня изо рта не пойдет вдруг пена, значит, можно есть. — Она пойдет уже прямо сейчас, если ты не прекратишь, — пригрозила сестра. Господин Вэй усмехнулся и сдул с лица мешавшую прядь волос. — Ладно-ладно. Не заводись, госпожа Вэнь, — сказал он и отдал маньтоу сразу посветлевшему лицом А-Юаню, который мгновенно впился зубами в пышную мякоть. — Все равно я не верю в желание кого-то нам помочь. — Мне тогда вы тоже сначала не поверили, господин Вэй, — сказал вдруг я. Господин Вэй серьезно посмотрел на меня, но промолчал. — Похоже, небо сегодня благоволит нам, — подал голос четвертый дядюшка, приблизившись к сестре и тоже заглянув в корзину. — Как давно я не видел такой еды. — Из фруктов приготовите мне вина, — отрезал господин Вэй, разворачиваясь и направляясь в сторону пещеры, при этом покачивая редисом в руке. — Дожидайся! — крикнула ему в спину сестра и, вскинув голову, ушла в другую сторону. Я остался стоять с грязными руками, не зная, что мне делать: пойти помогать сестре и бабушке с приготовлением ужина или закончить с грядками. У А-Юаня не было таких вопросов — он вкусно чавкал и тихо мычал от удовольствия. Мне даже на мгновение стало жаль, что я не могу получить такие эмоции от пищи. То же чувство сожаления я испытал спустя еще месяц, когда мы с господином Вэем были в Илине, куда прибыли глава клана Цзян и шицзе господина — госпожа Цзян. Мне велели остаться снаружи, за стеной, и я стоял у ворот, пока не потерял счет времени. Что там была госпожа Цзян, я понял, когда услышал ее голос. Он напомнил мне серебряные колокольчики, которые были в моей комнате в Цишане. Только вот я не мог воскресить в памяти момент, когда повесил их. Или это сделала сестра. Было ощущение, что моя прежняя жизнь блекнет, становясь похожей на сумерки над погребальными холмами. Яркими на них были только эмоции. У кого-то спокойные, как стоячие пруды, у кого-то — сложные и многогранные, как у господина Вэя. Я ощущал их все, научившись заменять ими свои. Кроме рассуждений, мне ничего и не оставалось. Я даже начал приравнивать чувства к цветам. Господин Вэй был для меня полон различных оттенков, и мне всегда было интересно наблюдать за ним. Когда он искренне улыбался, в голове моей всплывала ассоциация с золотым цветом. Золотым — не как само золото или одежды клана Ланьлин Цзинь, а скорее золотым — как солнечный свет по утрам. Он такой сразу после рассвета, когда теряет свою рыжину. Мне нравилось об этом думать. Нравилось давать эмоциям цвета, поэтому я это делал. Знаю, что в этом не было никакого толку, но я его и не искал. Когда ко мне вышла госпожа Цзян, я низко поклонился ей, желая выразить свое почтение и восхищение ее нарядом. Она действительно выглядела очень красиво в свадебных одеяниях, но я не смог сказать ей об этом — язык не слушался, а губы онемели. Я глубоко уважал ее, хотя очень мало знал — мне было достаточно той светлой любви, что к ней испытывал господин Вэй. И я видел, что она была взаимной, преисполненной заботой и горечью разлуки. — Осталась лишь одна небольшая пиала, — виновато произнесла госпожа Цзян, протягивая мне пиалу с супом. Я увидел крупные кусочки лотосов и мяса в бульоне. Наверное, этот суп очень вкусно пах, но едва ли я мог уловить этот аромат. Не желая обидеть госпожу Цзян, я неловко подцепил ложку и поднес ее ко рту. Пальцы мои подрагивали, и я боялся пролить хоть каплю. Вкуса я не почувствовал, что расстроило меня впервые с тех пор, как я пробудился. — Спасибо, госпожа Цзян, — смог произнести я, когда вернул ложку в пиалу. Она улыбнулась, но улыбка ее не отразилась в ее глазах. Они так и остались опечаленными. — Как А-Сянь? — произнесла она. Выражение ее лица стало таким грустным и уязвимым, что я не знал, что ей ответить. — Он хорошо питается? Как он живет? Возможно, мне стоило ей рассказать о тех подарках, что продолжали появляться раз в неделю у входа на погребальные холмы. Господин Вэй хотел подкараулить тех, кто их оставляет, потому что это не давало ему покоя, но сестра неусыпно следила за тем, чтобы он этого не делал, боясь, что это отпугнет кого-то, кто их приносит, кем бы он ни был. Я как-то спросил, не интересно ли ей самой увидеть лицо нашего благодетеля, на что сестра ответила, что это не имеет значения. Может, она знала что-то, чего не знали ни я, ни господин Вэй. Может, это действительно было не так важно. Я не осмеливался нарушить ее запрет, а господин Вэй лишь один раз за это время смог улизнуть незамеченным, но так никого и не увидел. Похоже, этот человек или люди — я не знал, сколько их было, — очень старались все делать тайно. Когда мы ходили в Илин, господин Вэй делился со мной своими соображениями. Например, он предполагал, что кто-то пытается усыпить нашу бдительность, чтобы потом прислать подарок с ядом. Однако этого так и не случилось — мы проверяли все очень тщательно, прежде чем забирать, а потом снова — прежде чем есть. Я понимал его недоверие. Нам присылали фрукты и овощи, иногда мясо. В последней корзинке сестра обнаружила зонтик цветущей бузины. Она не была пригодна в пищу, поэтому лежала там явно просто для красоты. Мелкие белые соцветия очень приятно пахли — этим знанием со мной поделился А-Юань. Как я ни старался вдохнуть их аромат, у меня ничего не получалось. Корзинки мы оставляли там же, где находили. Делать мы так стали не сразу, но потом подумали, что стоит все же возвращать их. Это было правильно. — Госпожа Цзян, — не выпрямляя согнутой в поклоне спины, начал я, но из ворот вышел господин Вэй, и я замолчал. — Нам пора идти, — сказал он. Я продолжал стоять на месте, обхватив пиалу обеими руками. Я решил отнести ее на погребальные холмы и накормить супом А-Юаня. Корни лотоса должны были ему понравиться. Я помнил их вкус. Бедно, блекло, но помнил — таким ярким он был когда-то, что даже не стирался из памяти, несмотря ни на что. У господина Вэя были покрасневшие глаза, и сам он выглядел очень уставшим. Нетрудно было заметить, что его эмоции были такими же черными, как его одежды. Нет на свете тяжелее горя, чем расставание. В смерти не было бы столько плохого, если бы не вынужденное прощание с тем, кого любишь. Я подумал о собственной сестре, когда смотрел, как госпожа Цзян отдает господину Вэю подвеску, найденную в Пристани Лотоса. Мне было бы очень горько, если бы я мог чувствовать, как человек. Возможно, мне и было горько, но я не мог распробовать это чувство, как не может обожженный язык ощутить вкус пищи. Всю обратную дорогу господин Вэй молчал, и я видел, как его взгляд время от времени заволакивают слезы. Я старался смотреть на пиалу в своих руках, чтобы не расплескать ни капли, но скорее делал это для того, чтобы ему было хоть чуточку легче. Для таких людей, как он, очень трудно понимать, что кто-то видит тебя в минуту слабости. Поэтому я изучил форму нарезанных корней лотоса в пиале в мельчайших деталях. Вечером, когда я убирал со столов после ужина, сестра подошла ко мне и спросила: — Что с ним? И я снова не знал, что ответить. Как будто я разучился общаться с людьми совсем. Мне всегда нравилось разговаривать с ней, но я правда не мог найти подходящих слов. Точнее не считал себя вправе это делать, ведь господин Вэй просил не рассказывать о своей встрече с братом и щицзе. — Я не знаю, сестра. — А-Нин, тебя Вэй Усянь врать учил? Так вот у вас у обоих не получается, довожу до твоего сведения, — скрестив руки на груди, сказала сестра. Я опустил взгляд и уставился на чашу в своей руке. Я едва ли чувствовал ее поверхность пальцами, но на вид ее края были очень грубыми, ведь у нас не было нормальной посуды, все приходилось делать самим. Не дождавшись от меня ответа, сестра ушла, и я остался один. Закончив с уборкой, я отправился на улицу, прихватив пиалу с разогретым супом. С краев поднимался еле различимый пар. Я нашел А-Юаня, и тот с готовностью открыл рот, когда я предложил ему попробовать. — Вкусно! — уверил меня он, проглотив первую ложку, и потянулся за второй. Я был так увлечен, что не заметил, как подошла сестра. — А-цзе, — произнес я, вскочив, едва увидел ее. — Откуда у тебя это? — спросила она. А-Юань жевал, не обращая на нас внимания. В замешательстве я не знал, куда деть руки, а куда — глаза. Мне оставалось только смотреть на сестру и молчать. — Отвечай, А-Нин, — попросила сестра. Ее голос показался мне усталым и ломким. — Господин Вэй… — Что — господин Вэй? — нетерпеливо поторопила она. — Господин Вэй сегодня в Илине встретил главу клана Цзян и госпожу Цзян, — пробормотал я, снова опуская взгляд. Когда я не услышал никакого ответа, я вновь посмотрел на нее. Ее лицо выглядело встревоженным. — Все было… мирно, — добавил я. Я не любил об этом вспоминать. Судьба была благосклонна ко мне — я очень редко видел главу клана Цзян. Наши пути и до всех событий мало пересекались, а после — и говорить нечего. Мне было сложно на него смотреть. Его эмоции были тяжелыми и грузными, наполненными сожалением, тоской и яростью. Последнего было больше всего. Это чувство переполняло его. Я мог лишь догадываться о причинах, ведь я хорошо помнил события в Пристани Лотоса, когда я еще был частью клана Вэнь. И помнил свое сожаление, что не могу никак утешить господина Вэя, который так сильно переживал за своего брата. Их пути разошлись так стремительно, и я чувствовал в этом собственную вину. Была бы лишь моя воля, я бы отказался от защиты господина Вэя, но один взгляд на своих людей, которые верили ему, любили его, убеждал меня ничего не предпринимать. Я был ему благодарен и ценил его, оттого еще больше хотел отпустить — к его собственной семье. Говорить с ним об этом я опасался. Не хотел делать еще хуже — видел, что он откажется. Но было и еще кое-что, что ставило меня в тупик, когда я смотрел на главу клана Цзян. Раньше, до моего забвения, я этого не ощущал. Вероятно, просто не было возможности. Но в тот день в Илине, когда я лишь мельком взглянул на него, мне показалось, что я ощущаю господина Вэя, а не его самого. Может, у меня в тот момент просто помутился рассудок. Не мог же я уловить это по той самой причине. Мы с сестрой условились никогда не говорить об этом и с тех пор не нарушали данного слова. — Мирно? — с какой-то болью в голосе спросила сестра. Она покачала головой, выдыхая. — Что там может быть мирного, А-Нин? — Глава клана Цзян не… — Не будем о нем, — перебила она, жестом руки останавливая меня. — Отдай остатки супа А-Юаню. Остынет. Она вновь ушла, и я, послушав ее совета, занялся А-Юанем. — Сянь-гэгэ плохо себя чувствует? — спросил тот, отвернувшись от протянутой ложки. — Почему ты так решил? А-Юань погладил себя по груди и задумчиво перебрал пальцами складки одежды. Потом пожал плечами. Я решил, что все, что касалось господина Вэя, передавалось нам всем просто потому, что нам было не все равно. Никому на погребальных холмах не было все равно, но все слишком боялись об этом сказать. Поэтому, насколько это было возможно, демонстрировали это делами. * * * Лотосы оказались лучшим украшением погребальных холмов. Даже потребовалось время, чтобы привыкнуть к ним, когда они расцвели. Никто и поверить не мог, что они все же прорастут, но, когда от их цветения даже воздух вокруг них стал чуть розоватым, не верить дальше было глупо. Господин Вэй очень радовался, и мне нравилось видеть его таким. Тем вечером я застал сестру у края этого небольшого пруда. Она сидела, не шевелясь, и только ее палец осторожно касался набухшего розового бутона. Он был очень крупным и тяжелым. Я подошел ближе, потому что захотел полюбоваться ею. Я давно не видел ее в окружении такой красоты. — А-Нин, — услышав мои шаги, она повернула голову и еле заметно улыбнулась. — А-цзе, — отозвался я и сел рядом с ней прямо на землю. Она чуть подвинулась на край камня, на котором сидела, но я покачал головой. Все равно мою одежду уже пора было стирать — мы в тот день слишком много работали на грядках. — Они очень вкусно пахнут. Чувствуешь? — сказала она. Я собирался покачать головой, но передумал. Не хотел, чтобы она поняла, что за все это время я так и не начал чувствовать запахи. — Да. Очень сладко, — произнес я, надеясь, что правильно помню аромат лотоса. Когда сестра кивнула, я понял, что не ошибся. — Как хорошо, что помогло, — сказала сестра. — Что именно? Она улыбнулась и склонила голову набок, посмотрела вновь на цветы лотосов. — Они бы не выросли здесь, ты же понимаешь? В голову мне вновь пришла мысль, которая уже посещала меня в тот день, когда лотосы все же проросли. — Так ты что-то сделала? — Да, — кивнула сестра. — Ничего не говори Вэй Усяню. Он не знает и знать не должен. — Конечно, — заверил я ее. — Я долго думала, стоит ли это делать, но потом все же решилась. В тот день, когда А-Юань вырвал первый побег, и Вэй Усянь разозлился на него, я вложила в корзину, которую относила вниз, записку с просьбой в следующий раз принести удобрений. Я не думала, что меня кто-то послушает, но… — Она кивнула на подернутый розовым маревом пруд. Я встрепенулся. Выходило, что таинственный благодетель действительно искренне помогал нам, даже прислушался к нашей просьбе. — Хорошо, что ты сделала это, — сказал я. — Господин Вэй очень рад. Это напоминает ему о доме. — Я не люблю корень лотоса, — тихо сказала сестра. — Но видеть его таким мне отрадно. У него и так не особо много поводов для хорошего настроения. Мне ее слова показались не свойственными ей. Сестра редко говорила так, еще реже — делилась своими наблюдениями за чужими эмоциями. Для лекаря это важно — не концентрироваться на чувствах других, иначе тебе будет слишком сложно причинять им боль, когда это необходимо. Я считал, что это происходило только со мной — что я так явно замечаю и перенимаю эмоции. Но, похоже, я не обо всем знал. — Я рад, что ты смогла позаботиться о господине Вэе, — вложив в голос все тепло, что вдруг наполнило меня при взгляде на нее, сказал я. — Кто сказал, что я забочусь о нем? Хах! — отозвалась она и поднялась на ноги. Цветок, к которому она прикасалась, качнул тяжелым бутоном. — А-Юаню нужны витамины, а корни полезны. Не выдумывай, А-Нин! С этими словами она быстрым шагом удалилась, но я так и не смог перестать улыбаться, даже когда ее хрупкая фигура исчезла в темноте. Моя сестра крайне редко краснела, и я предпочел сохранить память о том, как увидел на ее щеках румянец, в своем сердце на все те дни, что мне еще остались. * * * Как и в любой жизни, будь то жизнь в богатом и именитом клане или жизнь, подобная нашей, случаются как хорошие, так и плохие дни. Конечно, может показаться, что у нас было больше именно плохих, но это не так. Однако эти дни были по-настоящему плохими. Как-то поздно вечером сестра пришла ко мне и сказала, что у А-Юаня началась лихорадка. Ночи были холодными, и, как мы ни пытались согреть его, он все же простудился. Я поспешил с ней в дальний угол пещеры Фумо, где и обнаружил бледного, лежащего под целой грудой тонких одеял А-Юаня. В пещеру редко кто заходил, обычно только сестра и сам господин Вэй, но тогда все изменилось — несмотря на царившую вокруг темную энергию, которую я хорошо ощущал, там все же было теплее, чем в наших домах. Господин Вэй сидел рядом на полу, положив руки на край устланной соломой лежанки и подперев ладонью голову. А-Юань тяжело и неглубоко дышал. — Господин Вэй, — зачем-то позвал я, и он резко поднял на меня взгляд. — Ему еще хуже, — сказал господин Вэй. — Отойди. — Сестра опустилась рядом на колени и отодвинула его локтем, выкапывая из-под покрывал ручку А-Юаня, чтобы проверить пульс. Несколько мгновений она молчала. Господин Вэй стоял рядом со мной, и я заметил бледные тени, что пролегли на его лице, сделав его еще более осунувшимся, чем раньше. — Жар не спадает. У нас еще остались травы, что я запасала? — Нет, дева Цин, — горестно сказала бабушка, которую я увидел только в тот момент, потому что она сидела в стороне, скрытая тенями пещеры. — Лекарства, на которые у нас хватило денег, тоже не помогают. — Плохо, — произнесла сестра и погладила А-Юаня по голове. Тот беспокойно завозился. — Тш-ш-ш. Господин Вэй вздохнул и обошел лежанку с другой стороны, снял с себя верхние одежды и укрыл ими А-Юаня поверх одеял. Тот вымученно выдохнул и повернул голову набок, мгновенно закашлявшись. Он выглядел, как тающая свеча, и мне стало страшно — так страшно, что я не понимал, исходит это чувство от кого-то рядом или — впервые — от меня самого. Так прошли сутки. Сестра и господин Вэй не отходили от А-Юаня, и вся забота о клане была на мне и бабушке. Остальные помогали, но болел не один А-Юань — очень многим взрослым тоже становилось худо. Зимнее время не щадило никого, а от сырости ничего не спасало. Ночью я зашел в пещеру и увидел спящего с А-Юанем на руках господина Вэя. Ему явно потребовалось много усилий, чтобы тот уснул, и его усталость все же взяла верх. Он сидел, прислонившись спиной к каменной стене. Даже по моей коже пробежали мурашки — стены в пещере были холодными и на вид, но другой опоры у лежанки, разумеется, не было, а удержать на руках А-Юаня так долго на весу иначе не вышло бы. На господине Вэе не было верхних одежд — ими был закутан А-Юань. Я, стараясь не разбудить их, снял с себя свои одежды и, как сумел, укрыл их. Господин Вэй не проснулся. Я осторожно погладил по голове А-Юаня. Его лоб был горячим и сухим — похоже, жар снова возвращался. Я сам не заметил, как заснул. Я не так часто спал, так как уставало мое тело не так быстро, как раньше, но это все же случилось. Когда я очнулся — по ощущениям, прошло два-три часа, — господина Вэя уже не было, а А-Юань спал на лежанке один. Я приподнялся, снимая с волос солому — уснул я, уткнувшись лбом в лежанку, — и с моих плеч упали мои одежды, которыми я был укрыт сверху. Посидев несколько минут подле А-Юаня, я, взяв лист бумаги из запасов господина Вэя, покинул пещеру и отыскал бабушку, попросив ее побыть с ним. Когда та поспешила к нему, я отправился к выходу с погребальных холмов, прихватив с собой корзину, которую мы нашли там в последний раз, и уголь. Я не знал, правильно ли поступаю, но не хотел раздумывать. Состояние А-Юаня было очень плохим, и я боялся, что, даже если меня услышат, может быть уже слишком поздно. Я вышел за защитное поле и устроил корзинку на том месте, где мы всегда ее оставляли. У меня не было времени подумать, хотя мне честно хотелось написать благодарности тем людям, которые заботились о нас, но я очень спешил. Я взял уголь и написал лишь: «Болеет ребенок. Прошу вас, помогите лекарством». Я не был уверен в том, что нам помогут, как и в том, что лекарство подойдет и появится вовремя, но особого выбора у меня не было. К полудню следующего дня я снова поспешил к выходу, не особо надеясь на то, что у меня что-то получилось. Когда я обнаружил корзину, а в ней, помимо еды, — запасы трав и дорогих снадобий, которых хватило бы не только для А-Юаня, но и для остальных больных, я снова захотел заплакать, но, конечно, не смог. Я крутился на месте, как обезумевший, и кланялся во все стороны, шепча благодарности, хотя понимал, что кого-то, кто помог нам, рядом не было, так что и слышать меня было некому, кроме мертвого зимнего леса вокруг. Но я все равно не мог остановиться, так как меня переполняло чувство благодарности. Я был один и точно знал, что это — мое чувство, ведь мне не у кого было его подслушать. * * * Я никогда не хотел убивать. Даже если во мне жили затаенные горечь, обида или злоба из-за всего, что со мной случилось, я не ощущал их, а потому не знал, откуда они брались в те моменты, когда я переставал быть собой. Возможно, разгадка как раз в этом — что я переставал быть собой. Я терял любую связь с реальностью, когда барьеры, удерживавшие меня, спадали. До сих пор не понимаю до конца, как это работает. Но одно я знаю наверняка — я очень хотел защитить господина Вэя. От несправедливости обвинений, что выкрикивал господин Цзинь в его адрес, на меня нашло оцепенение. Мы и так жили так далеко от мира совершенствующихся, как только могли. Я бы понял, если бы за злодеяния продолжали винить нас — клан Вэнь, но я не мог принять то, что пытались выставить как вину господина Вэя. Я не знал человека более храброго и справедливого, чем он. И не знаю до сих пор. Его доброта была такой же, как жила в сердце госпожи Цзян, просто она выглядела иначе, измененная другими чертами его характера. Я хотел защитить его. Это последнее, что я помню, прежде чем любые мои желания, а также и без того скудные ощущения погрузились в небытие. Я убил Цзинь Цзысюаня. И эта кровь на моих руках останется навсегда. Даже если меня убьют и развеют мой прах по ветру, кровь эта превратится в пепел вместе со мной, и ее будет носить по миру вместе с моей душой, которая никогда не сможет возродиться или упокоиться. Так я думал тогда. К этому я и готовился. Я даже испытал облегчение, когда сестра сказала, что дальше так продолжаться не может. Я принес господина Вэя, который был без сознания, на погребальные холмы, сам не понимая, что и зачем делаю. Он метался на кровати, а я стоял и просто смотрел на его искаженное от ужасных кошмаров лицо, не в силах пошевелиться. Сестра то брала меня за руку, то что-то с жаром говорила, то плакала, но потом успокоилась и тихо, но твердо произнесла: — Так не может больше продолжаться, А-Нин. И я был с ней полностью согласен. Я действительно был готов к любому наказанию. И был бы рад почувствовать от него настоящую боль, потому что надеялся, что она хотя бы немного развеет тяжелую тьму в моей голове. Мне было странно ощущать ее не только в голове, но и в груди, в которой очень давно ничего не было. Не было чувств. Не было эмоций. Не было привычного давления, когда вот-вот слезы польются из глаз. Но я смотрел на господина Вэя, и мне уже было больно. Я принимал эту боль, пил ее, заставлял себя концентрироваться на ней, будто боялся, что не смогу ощутить ее всю, и тогда она достанется кому-то еще. Жаль, что я не мог почувствовать ее еще и физически, когда господин Вэй очнулся, и в мою грудь пришелся удар сапога. Я ощущал этот удар и то, как мое тело приземлилось на пол пещеры, но этого было слишком мало, чтобы назвать это болью. По сути, это было ничто. Сестра плакала, объясняя господину Вэю наше решение уйти, и я впервые в жизни завидовал ей. Я видел любовь и благодарность в ее глазах, видел, как она гладила волосы господина Вэя и уговаривала его тихим голосом, будто перед ней был ребенок, а не взрослый мужчина, обезумевший от горя. Но то, что она говорила, не было словами для детских ушей, ведь мы прощались. На этот раз навсегда. В смерти правда нет ничего страшного. Сама она совсем не ужасна. Больно лишь прощаться. Но больно так, что даже такой, как я, готов был разрыдаться кровью, ведь слез у меня не было. Пока все мы спускались к выходу, сестра уже больше не плакала. Когда мы почти покинули погребальные холмы, я сказал ей: — Как горько, что ты можешь плакать, а я — нет. Я никак не могу выразить это горе. * * * Когда мрак отступил, и голова моя прояснилась, будто кто-то зажег в ней свечу, и тонкое ее пламя заплясало в темноте, я увидел вовсе не лицо господина Вэя, который стоял прямо передо мной. Это было странно, но взгляд мой почему-то выхватил фигуру в белом, находившуюся от меня куда дальше. В ушах по-прежнему звенело — нечетко и рвано. Вместе с этим появлялось ощущение, что все это уже было. Я воспротивился этому, потому что я больше не хотел испытывать то же, что испытал когда-то. От этой цикличности, от понимания, что я снова осознаю самого себя, меня тянуло расплакаться. — Господин Вэй, простите меня. Господин Вэй. Мне захотелось попросить прощения, и я сделал это раньше, чем вспомнил, за что именно извиняюсь. Я упал на колени, не обращая внимания на звон цепей, которые осыпались вместе со мной на устланную камнем улицу. Я почувствовал, как господин Вэй взял меня за локоть, но очнулся лишь тогда, когда он тоже оказался на коленях напротив меня. Это заставило меня вскочить. Я плохо понимал, где нахожусь и почему господин Вэй передо мной, а его прикосновения по-прежнему теплые, как у живого человека. Когда мою сестру казнили, а меня поместили в заточение, я молил небеса послать мне смерть, но они были глухи к моим просьбам. Все, что я тогда узнал, это то, что весь мой оставшийся клан повешен, прах сестры развеян по ветру, а господин Вэй погиб страшной смертью почти следом за всеми ними. Я остался один и сходил с ума в своей темной камере в подземелье в Ланьлине. Судьба издевалась надо мной, отказываясь принимать мою жизнь, как будто она ничего не стоила. И я верил в это. Живому или мертвому, мне уже нечего было предложить за спасение тех, кого я любил, потому что все они были мертвы. Я надеялся лишь на то, что уцелел А-Юань. По дороге с погребальных холмов мы спрятали его и оставили послание в последней корзинке, которая у нас была, с мольбой найти его и позаботиться о нем. Сестра сказала, что нам больше некого просить о помощи, и все мы понимали, что так и было. — Вэнь Нин, ты помнишь хоть что-нибудь? Голос господина Вэя выдернул меня из воспоминаний. В голове пульсировало. Это было почти похоже на боль, и я цеплялся за эти ощущения, как за соломинку. Я помотал головой и кое-как, путаясь в словах и мыслях, произнес: — Вы погибли такой ужасной смертью, господин. — Я надеялся на более веселую тему для разговоров, — отозвался он. Я и рад был бы сказать что-то другое, но не знал, что. Я чувствовал исходившую от господина Вэя энергию жизни, ощущал тепло, даже какое-то спокойствие. Это было приятно. Я вспомнил о первых мгновениях своего нового пробуждения и фигуре в белом, что видел лишь мельком, когда за спиной господина Вэя появился Ханьгуан-цзюнь. Под его взглядом мне захотелось упасть лицом на землю и больше не подниматься, но я нашел в себе силы убежать, когда господин Вэй, спрятав руку за спину так, чтобы я ее видел, жестом попросил меня удалиться. Убежав, я надолго остался один, и это время было ценным для меня, чтобы хотя бы попытаться решить, что мне теперь делать, когда я снова жив, пусть даже вот так, наполовину. * * * — Пять шансов из десяти? — тихо повторил за мной Ханьгуан-цзюнь. Я кивнул, продолжая грести, чтобы занять руки, хотя даже не знал точно, куда мы плыли. Злость, обуявшая меня в момент, когда я услышал те страшные слова, что сказал глава клана Цзян господину Вэю, исчезла, будто ее и не было, оставив после себя лишь тяжелое чувство. И я плохо понимал, от кого оно шло в тот момент — от меня или от Ханьгуан-цзюня. Я раскрыл страшную тайну, которую поклялся хранить всегда. Мне очень хотелось, чтобы меня за это простила сестра. И простил господин Вэй, если он когда-нибудь об этом узнает. Его жертва должна была вечно покоиться в пепле минувших дней, как те люди, с которыми мы жили в обители на погребальных холмах. Но я не смог хранить эту тайну. И мне даже некому было принести за это извинения. Второй господин Лань выглядел таким непривычно уязвимым, что напомнил мне мою сестру. С таким же выражением лица и таким же взглядом она смотрела на господина Вэя, когда прощалась с ним в тот день перед тем, как мы покинули погребальные холмы. Я не могу в полной мере описать то, что происходило перед моими глазами. Руки Ханьгуан-цзюня дрожали, но он лишь сильнее прижал господина Вэя, который так и находился без сознания после ужасной ссоры с главой клана Цзян, к себе. Его белые одежды были запятнаны кровью, но он не обращал на это внимания. Второй господин Лань поднял руку и осторожно погладил господина Вэя по лицу. Мне захотелось отвести взгляд, но по какой-то причине я не смог это сделать. Возможно, мне было очень тепло смотреть на это. Тепло — потому что мне всегда хотелось, чтобы к людям, которых я любил, проявляли такие эмоции. Я вспомнил о своей старой привычке давать чужим чувствам цвета. Это было похоже на спокойную синеву безоблачного неба. Бескрайнюю и легкую. Так как я не мог дарить кому-то что-то подобное, как бы мне ни хотелось, я был рад, что есть кто-то, способный это сделать. Сестра, полагаю, тебя бы тоже это обрадовало. Я знаю, как ты не любила показывать свои чувства, но они цвели в тебе, как лотосы, которые вырастил тогда господин Вэй на безжизненной земле. И ты тоже приложила к этому руку. Если бы только ты позволила рассказать ему об этом. Если бы только видела, какой сейчас стала наша обитель на погребальных холмах. Думаю, ты бы восхитилась этим зрелищем. А еще была бы счастлива узнать, что наш А-Юань жив и превратился в прекрасного и благовоспитанного юношу. Наше послание достигло ушей людей, а это ли не то, на что мы едва смели надеяться? Ханьгуан-цзюнь заботился о нем все эти годы. А-цзе, от этих мыслей мне так же тепло, как в тот вечер, когда я смотрел на то, как ты любовалась цветами лотосов. Я обещал сохранить это воспоминание, и это обещание я держу и по сей день. * * * Судьба завела нас на погребальные холмы вновь спустя пятнадцать лет после того, как все мы покинули их. Господин Вэй жил в Облачных Глубинах, и мне нравилось быть подле него и Лань Сычжуя — именно такое имя А-Юань получил, когда Ханьгуан-цзюнь заменил ему семью. Когда я попросил господина Вэя отпустить меня в Илин, он не только согласился, но и отправился со мной. Разумеется, с нами пошли и второй господин Лань, и А-Юань. Я был рад такой компании, хотя и не был уверен, что всем им будет интересно это путешествие, однако господин Вэй был в хорошем настроении, и я уже по привычке разделял его с ним. В Илине господин Вэй и А-Юань много разговаривали, вспоминая места, в которых когда-то гуляли. Я молчал; годы не стерли эти моменты из моей памяти — они были свежи настолько, словно лишь вчера я продавал на этих улицах редис в компании господина Вэя. Возможно, всему виной было мое забвение, которое исказило для меня восприятие времени. Когда мы почти добрались до погребальных холмов, все замолчали, и это казалось мне понятным. Я сам не знал, что именно чувствую. Точнее, что чувствуют окружающие, ведь собственные эмоции появлялись во мне слишком редко. Я даже не мог скучать по ним в полной мере, потому что не понимал — как. Я узнал место, которое было закрыто магическим полем в те далекие годы, сразу, как мы подошли к нему. Поговаривали, что это место до сих пор имело дурную славу, так что никто не осмеливался сюда подниматься. Каково же было мое удивление, когда я увидел юную деву, которая едва уловимо даже с расстояния напомнила мне мою сестру. — Госпожа, — окликнул ее господин Вэй, и сам замерший в изумлении. Дева резко обернулась, выронив корзинку, которую держала в руках. По жухлой траве разлетелись ярко-желтые хризантемы. — Я… — пробормотала она, поднимая корзинку и прижимая ее к себе. — Кто вы? — Меня зовут Вэй Усянь. А это — Ханьгуан-цзюнь. Как вас зовут? — Ян Мэй, — тихо представилась девушка и поклонилась, выставив перед собой руки. Когда она подняла голову, ее взгляд метнулся ко мне, и я тоже поспешил представиться и поклониться. — Вэнь Нин. Дева Ян, простите, что мы напугали вас. — Лань Сычжуй, — последовал нашему примеру А-Юань. — Дева Ян, прошу вас, не бойтесь, у нас нет дурных намерений. — Никогда и никого здесь не видела, — будто говоря сама с собой, произнесла Ян Мэй. Она была очень красива лицом и очень юна — едва ли ей можно было дать лет двадцать. На ней были простые одежды, не принадлежавшие ни одному из именитых кланов. Ее руки слегка подрагивали, но она все равно наклонилась и начала подбирать рассыпанные цветы, складывая их обратно в корзину. А-Юань бросился ей помогать. — О, молодой господин Лань, не нужно, — произнесла она, кланяясь снова. — Не утруждайте себя из-за моей неловкости. — Мне совсем нетрудно, — заверил ее А-Юань, улыбнувшись. — Простите мне мое любопытство, дева Ян, — сказал господин Вэй, подходя ближе и тоже подбирая цветок. — Но что вы здесь делаете? Разве вас не пугает слава этого места? Ян Мэй забрала хризантему из его руки и поставила корзинку на землю. А потом улыбнулась. — Совершенно не пугает. Я прихожу сюда вот уже три года. За все это время вы первые, кого я здесь встретила. — Зачем же вы ходите сюда? — Это очень долгая история, которую вы скорее всего сочтете легендой или моим вымыслом, — продолжая улыбаться, ответила она. — Я с удовольствием ее послушаю, мы никуда не торопимся, верно? — господин Вэй улыбнулся ей тоже. И мне по какой-то причине очень хотелось услышать историю Ян Мэй. Такое же любопытство я видел во взгляде А-Юаня, и только Ханьгуан-цзюнь стоял чуть позади нас, и выражение его лица было даже холоднее, чем обычно. — У меня самая простая семья, и мы всю жизнь живем в Илине, — начала Ян Мэй, опустив глаза. — Мой отец был фермером. Наш дом находится почти на самой окраине города, так как отца не очень любили жители, и он предпочитал жить отшельником со всеми нами. Не любили его за то, что он всегда был противником слухов и сплетен, такой у него был принцип, которому он четко следовал. Если кто-то при нем начинал порицать другого за спиной или осуждать, он всегда делал тому человеку замечание, даже если это был совершенствующийся. Моя мама говорит, что это и нравилось ей в отце больше всего. Она говорила сначала медленно, а потом все быстрее и быстрее. Слова лились из нее складно, будто легкую деревянную лодку несло течением реки. Было видно, что ей доставляет удовольствие говорить об отце, и мне было приятно ее слушать. — Мне было три года, когда к нам прибыл достопочтенный господин. Отец был очень удивлен, но принял его, чтобы выслушать его просьбу, но она оказалась еще более странной, чем само его появление у наших дверей. Он просил отца каждую неделю являться к погребальным холмам и оставлять на этом месте корзину с овощами и фруктами с нашей фермы. Отец говорил, что готов был отказаться, несмотря на очень хорошую плату, которой хватило бы на покрытие всех наших расходов на годы вперед, но у этого господина был аргумент, быстро переубедивший отца. Еще до моего рождения моя матушка слегла со страшной болезнью, и никто не знал, как вылечить ее. Отец, отчаявшись, отправился искать лекаря к самим совершенствующимся, веря в то, что найдется кто-то, кто сможет помочь ему. Он очень любил матушку и не мог представить себе жизни без нее. И тогда ему удалось встретиться с целительницей по имени Вэнь Цин, которая в то время была личным лекарем главы клана Вэнь. Несмотря на то, что отец с матушкой были самими простыми людьми, госпожа Вэнь согласилась помочь, и матушка быстро поправилась. Она не взяла с отца плату, и отец поклялся, что, если ей или кому-то из ее близких когда-то понадобится помощь, он сделает все. Именно об этом и сказал тот господин, напомнив отцу о его клятве, данной годы назад. И отец согласился приносить сюда провизию, ведь мало кто в Илине не знал, что случилось с кланом Вэнь в то время. Ни разу в течение полутора лет он не пропустил ни одного визита сюда. Я с усилием оторвал взгляд от ее лица и посмотрел на господина Вэя. Он стоял, как громом пораженный, сжав руки в кулаки. — Ваш отец не боялся приходить сюда? — осторожно спросил А-Юань. — Ведь в то время… — он неловко замолчал, не зная, как продолжить. Ян Мэй сунула руку в мешочек, закрепленный на ее поясе. Когда она протянула к нам раскрытую ладонь, я увидел на ней нефритовый талисман. — Господин дал это отцу, пообещав, что этот талисман защитит его от силы, которой здесь было в избытке. Я несколько раз просилась с ним, но он никогда не брал меня с собой. Полтора года спустя отец понял, что что-то изменилось, когда корзинки, что он приносил, перестали забирать. Он рассказал об этом матушке, и та отправилась в город, где и услышала новости о том, что стало с госпожой Вэнь, ее братом и Старейшиной Илина. Отец был очень опечален и стал ходить сюда просто так, принося цветы, ведь того серебра, что оставил ему господин, хватило бы еще на годы вперед. Он бы вернул плату, но не смог связаться с ним. Когда он попытался, ему сообщили, что господин еще очень долго не сможет поговорить с ним, потому что случилось что-то ужасное. Возможно, отец знал, что именно, но нам с братом не рассказывал. Единственное, что ему удалось, это найти мальчика, который был спрятан в этом лесу, благодаря оставленной в корзинке записке. Он недолго пробыл у нас, и я едва его помню, так как он был сильно болен, и родители не разрешали мне находиться подле него. Вскоре его забрали совершенствующиеся. Я даже не знаю его имени. Отец умер три года назад, поведав мне всю эту историю и сказав, что теперь, когда все утихло, а место это стало безопаснее, я могу ходить сюда сама, если хочу продолжить то, что делал он. Я согласилась, потому что это казалось мне чем-то важным. Я и не отвечу вам, почему, если вы спросите. Ян Мэй замолчала и окинула нас взглядом. Я стоял и ощущал, будто мои ноги потяжелели и приросли к земле. Господин Вэй не издавал ни звука, я даже не слышал его дыхания. А-Юань почему-то тоже не стал ничего спрашивать. Ханьгуан-цзюнь был похож на нефритовое изваяние, застывшее в одной позе, лишь рука его крепко, до побелевших костяшек сжимала рукоять меча. — Где-то два года назад мой младший брат поднялся по тропе наверх, где обнаружил полуразрушенные дома и очень странную пещеру. Я отругала его за то, что нарушил запрет отца никогда не подниматься дальше этого места на погребальные холмы, но после его рассказов не смогла сама побороть любопытство. Там сейчас… — Ян Мэй вдруг запнулась и расплылась в улыбке, чуть склонив голову. — Там сейчас очень красиво. Если вы хотите, можете взглянуть. — Дева Ян, — хрипло произнес господин Вэй, но так и не продолжил фразу. — Пойдемте. Если вы оказались здесь и так внимательно выслушали всю эту историю, я не могу не показать вам то, что люди продолжают называть погребальными холмами, хотя они уже совсем не выглядят под стать этому названию. Сказав это, Ян Мэй развернулась, подняв и поудобнее перехватив корзинку, и направилась вверх по тропе. Я посмотрел на господина Вэя, и тот перевел на меня взгляд. Я сразу же опустил глаза, не в силах выносить того, что прочитал в его. Мы поднимались в молчании, и тишину нарушал лишь шелест травы под нашими ногами. Я все больше и больше погружался в воспоминания. Мне казалось, что еще немного, и я увижу те красные фонарики, которые повесил четвертый дядюшка для господина Вэя в тот день, когда я пробудился. Но увидел я вовсе не их. — А-цзе! А-цзе! Маленький мальчик выбежал навстречу, тут же обнимая сестру за талию и утыкаясь ей лицом в живот. — А-Чжань, почему ты так долго не спускался? Я начала волноваться — думала, что встречу тебя по пути. — Прости, а-цзе! Я хотел собрать для тебя семена лотоса! — захныкал мальчик и протянул руку, раскрыв ладошку. — Глупый! — рассмеялась Ян Мэй. — Они еще не дозрели, их нельзя есть, я же тебе говорила! Часть лотосов еще цветет. Господин Вэй, остановившийся было рядом со мной, вдруг быстрым шагом прошел вперед. А-цзе, видела бы ты, какой стала наша обитель на погребальных холмах. То место, на котором господин Вэй тогда вырастил лотосы, все было в цвету. Розовые, белые — там были и такие, и такие. Часть уже и правда отцвела — мы как раз застали момент, когда пруд из яркой своей красоты созревал в коробочки с семенами. У полуразрушенного дома бабушки росли пышные кусты бузины. Как раз распустились хризантемы. Я хотел подойти ближе к господину Вэю, но увидел, что рядом с ним был Ханьгуан-цзюнь, а потому остановился. — Лань Чжань, это... был ты? — услышал я слова господина Вэя. Я не хотел слышать их разговор, потому что и сам все понимал. Второй господин Лань спас А-Юаня дважды. И спас нас, сделав нашу жизнь, которую мы тогда взяли взаймы, куда лучше. Не знаю, а-цзе, как он узнал о спасенной тобой когда-то жизни, но я не буду его об этом спрашивать. — Я слежу за этим местом, — сказала Ян Мэй, подойдя ко мне вместе с братом. — А-Чжань мне помогает. У него чудесно получается ухаживать за растениями. Как будто нам мало нашей фермы, — рассмеялась она. — Почему мне кажется, что ваши спутники чем-то расстроены? — в мгновение сделавшись серьезной, спросила она. Я покачал головой. — Нет, дева Ян. Они не расстроены. Это все воспоминания. — Воспоминания? — Полагаю, сегодня вы услышите вторую часть той легенды, что рассказали нам. Уверен, вы это заслужили, — сказал я. Она нахмурилась, но очень быстро лицо ее вновь посветлело. — Я буду этого ждать. Я видел, как А-Юань подошел к господину Вэю и Ханьгуан-цзюню. Господин Вэй обнял его за плечи. Я впервые за все это долгое время почувствовал себя дома. И это было мое чувство. Это приятно — ощущать что-то, что принадлежит только тебе. Самое страшное в смерти — то, что приходится прощаться с теми, кого очень любишь. А-цзе, я своими глазами видел, на что способна любовь даже после прощания, после смерти. Здесь, в нашей обители, я снова ощутил, как пахнут цветы. А-цзе, я видел в твоих глазах любовь. Когда ты уходила, ее было столько, что хватило бы пережить вечность. Здесь теперь очень красиво.