Осаму Дазай переворачивает часы

«На каждого бога, Элрик, есть точный удар кинжала»

О, даритель вселенской немилости, как пусто и темно, как темно и пусто. Мир застилается идеально чёрными разрывами, аккумулированная гравитация покрывает кости сотнями микротрещин и сдавливает кровеносные сосуды. Чуя Накахара чувствует, как с каждым его вздохом лопается новый капилляр; как лёгкие и желудок наполняются загустевшей кровью; как эта кровь встаёт в дыхательных путях. Чувствует и не осознаёт ничего вокруг, кроме боли, с помощью которой изнеможённое тело кричит: «Каждая секунда этого безумия превращает ещё немного твоей жизни в мелкие куски окровавленной плоти!» Через алый туман Чуя слышит звонкие удары микроскопических песчинок о дно хрупких часов его жизни. Дзинь, дзинь, дзинь — отдаётся в свободных от Порчи участках сознания. Дзинь. Как будто кварц часового песка заменили на кварц хрустальный. Дзинь. Реже, всё реже падают песчинки, остатки сил скатываются вниз по стеклянному желобу, разбиваются и вырываются наружу чистым Хаосом. Мало песка… Хруст — правая ключица ломается пополам. Осколки кости впиваются в мышцы шеи, задевая нервные пучки, и даже сквозь безумие Чуя ощущает, как эта боль расходится по позвоночнику, отдаваясь в скулах, глазах и кончиках пальцев. Кровь капает с засохших губ, он кричит… …Великодушный Осаму Дазай смеётся и переворачивает часы. Грозовой озоновый воздух с железным привкусом наполняет лёгкие, охватывает тело, тело ударяется о сырую землю. Чуя сжимается в комок и кашляет, кашляет, кашляет кровью, пока не начинает заваливаться на бок. Звук. Небо сотрясается от грома. Накахара морщится и шипит, невольно тянется здоровой рукой к поломанной кости, словно надеясь удержать, скрепить, но пальцы не сгибаются. Удары молний отдаются болью в висках, по лицу стекает дождь, о, даритель, не тревожь его более, он так устал… — Больше всего я ненавижу тебя, пёс, за то, что ты не можешь себя защитить, — холодно говорит Дазай, карие глаза сверкают хладнокровным безумием. И Чуя кричит, потому что Осаму будто видит его насквозь. Он скидывает беспомощную руку. И наступает тяжёлой ногой на правое плечо. Чуя не может спать, когда каждый нерв натянут как струна. Осаму двигает ногой, будто размазывая маленькую букашку по кафелю. Чуя видит его расплывчатое лицо, его руки в кровавых разводах. Тянет свои ладони к плечу, пытается изменить гравитацию и скинуть напарника на влажную траву, но не может и пальцем пошевелить. Господи. Ни пальцем пошевелить, ни сознание потерять. Дазай даёт ему заснуть на мгновение и опирается всем весом на ключицу. Раз. Второй. Третий… Чуя уже потерял счёт падениям и пробуждениям с разницей в долю секунды. Дазай смеётся, а Чуя чувствует, что вот-вот потеряет гордость и будет умолять, будет просить о пощаде или смерти. — Ты меня раздражаешь, Накахара, — скалится Дазай, склонившись над ним. — Знаешь, почему? — он убирает ногу, он почти нежно гладит его по щеке, Чуя чувствует, как бинты вытирают и воду, и слёзы, и кровь, он уже не чувствует боли, он дышит полной грудью, он готов ползать перед Дазаем на коленях… Он засыпает… — Чуя, я могу взять и запретить, — слащавым голосом шепчет Дазай и бьёт по лицу, снова и снова, вновь и вновь желая доброго утра. «Не спи, животное, не спи, когда я с тобой говорю!» — Ты меня раздражаешь, потому что ты зависишь от меня, ты никто без меня… «Нет, » — из последних сил бормочет Накахара. Если бы он мог, он бы бил Осаму по лицу, пока не раздробит скуловые кости в порошок; если бы он мог… мог хотя бы нормально дышать. — Нет? — опасно шепчет Дазай. — Нет! — восклицает он и заливисто смеётся. — Я могу сделать с тобой всё, что захочу, Чуя. Вдалеке громыхает, Осаму смотрит на него, словно дикий зверь, ослабевшее тело мелко дрожит, Чуя понимает, что глаза медленно закатываются. Дазай хватает его за портупею и бьёт головой о землю, а затем притягивает к себе и приобнимает. Чуя утыкается лбом в его грудь, в приоткрытый рот лезут медные волосы со сгустками крови. Чуя уже готов простить всё, только бы так и лежать комочком на коленях напарника, только бы снова не было больно… Осаму проводит рукой по его рёбрам. Надавливает на больную ключицу, переходит на шею, словно хочет ощупать каждый осколок кости, Чуя кричит, вяло дёргается, но не может вырваться. Дазай впивается в шею зубами и сжимает рёбра. Темно. Тепло. Не нужно больше… Снова удар. Чуя приходит в себя. Осаму навис над ним и перебирает волосы, шепча: «Всё, что захочу. Ты и слова не скажешь.» И Чуя действительно не может говорить, когда Дазай небрежно сдёргивает с него плащ, когда окончательно немеет правая рука, когда напарник смотрит на него как на животное, как на отрепье, кусает за щёки, кусает за нос, накручивает на руку волосы и снова бьёт головой о землю, а затем — целует. Слишком уж легко и невинно, сродни затишью перед ураганом. Скула, щека, уголки губ… Чуя плотно смыкает зубы, смыкает губы, пытается двигаться, защититься, но не может. Осаму кусает губу. Осаму сдавливает рукой нижнюю челюсть, вгрызается в язык и делает всё это так, будто каждым поцелуем хочет принести как можно больше боли. Он слизывает слёзы с уголков тускнеющих синих глаз и смотрит прямо в них. Смотрит тем взглядом, с которым расстреливал людей полной обоймой — взглядом безжалостного бродячего пса с городской окраины. Его рука сжимает тонкое бедро, будто и там ища сломанные кости, а вторая тянет за портупею на шее. Нет. Нечем дышать! Чуя, кажется, не может даже двигать грудной клеткой, он кашляет на рефлексах, но и это слишком сложно. Песчаная буря застилает глаза. Осаму Дазай резко убирает руку и вновь переворачивает часы. Чуя делает резкий вдох и почти чувствует себя счастливым. Дазай целует его, одновременно закрывая рукой нос. «Пожалуйста, пожалуйста, по-жа-луй-ста!» — отрывисто, по слогам, сквозь боль вертится в голове единственная мысль. Осаму напоследок кусает его губу до крови и утыкает лицом в землю. Садится на спину. Спина болит, но, Господи, Чуя дышит, Господи, он хотя бы дышит!..  — Ты — всего лишь домашнее животное с инвалидностью, — усмехается Дазай, просовывает руку под рубашку, Чуя чувствует волокнистую ткань бинтов на каждом позвонке по очереди. Дазай на секунду встаёт, а затем резко стягивает с худых бёдер штаны. На секунду Чуе больно, один раз он всхлипывает, но потом боль входит в ритм и тело, которое и так сконденсировало в себя слишком много терзающих ощущений, привыкает к ней. Это так просто, да, привыкнуть? Раз-два. Зато можно дышать. Время от времени Дазай хватает Чую за волосы, чтобы убедиться, что тот в сознании, а как только убеждается — небрежно отпускает обратно, на землю. Время от времени он вдыхает особо глубоко и хватается рукой за злосчастную кость, и тогда Чуя вздрагивает всем телом, на блаженную секунду теряя сознание. Он лежит щекой на мокрой траве, не замечая ни новых слёз, ни новой крови, он ощущает капли дождя на коже и почему-то сознание сосредотачивается на их целебном холоде. В один момент он видит лицо Дазая, который беспечно садится рядом и, как-то по-доброму, — так, что ему хочется верить, так, как будто он пришёл его спасти, а не добить, — смотрит в выгоревшие голубые глаза, ласково берёт за руку и говорит: — Ты сегодня отлично поработал. Отдохни, Чуя. И Чуя верит, потому что больше нет боли, и Чуе кажется, что он ничего не помнит. Осаму Дазай, в который раз ты перевернул часы?