Запрещенное можно

Аристократические приветствия у нас не в почете. Мы обычно оставляем их за порогом вместе с наспех сорванной одеждой. Полпервого ночи. Запах сносит крышу, когда пытаюсь понять – когда это нахрен кончится? Когда среди ночи я перестану вырываться в ночную мглу города, садиться на последний трамвай и утыкаться в пустоту за окном немигающим взглядом? Ожидание было терпким на вкус. Три остановки, которые растягиваются в немую полосу препятствий, а потом его сонная физиономия встречает меня удивленным, взбудораженным взглядом. Хорошо, что извиняться за свои неловкие визиты не приходится. Потому что Котов ждал их. Руки требовательно впиваются в складки сарафана. Поцелуи танцуют на теле чертового недолюбовника, пока он стаскивает бретельки платья зубами. Он рычит. Или это рычу я. В голове шумно и разобрать получается только отчаянное «сука», адресованное ни мне, ни ему, ни пустому коридору. В холостяцкой съемной Берлоге нет пространства для того безумства, которому отдаемся каждый раз без особых вопросов. Потому что надо? Потому, что до дрожи надо. Он перехватывает мои бедра, усаживая на потрепанный временем и моими визитами трельяж. Дышать приходится невнятно. Через раз, глотая спасительный кислород вперемешку с жесткими, требовательными поцелуями-укусами. Потому что хочется сделать больно, оставить клеймо – как напоминание о сегодняшнем вечере. Рука натыкается на резинку шорт. Он откликается на мои движения скулящим стоном. Он до боли упирается в меня, а ожидание лавой пробегается по коже. Слишком долгой теперь казалась дорога в три остановки, два пролета до его Берлоги и тонкие преграды одежды. Рука скользит по колену выше. Предвкушено. Завороженно. На эти движения откликается все тело, изгибаясь дугой в руках Ильи. Холод трельяжного зеркала опаляет кожу не хуже влажных дорожек, оставленных губами коллеги. Дотрагиваясь до разгоряченной плоти, Котов вскидывает на меня удивленный взгляд, когда не находит последней преграды. Дыхание, рубленное вскипающим воздухом между нами. – Все равно снимать, – комкано отвечаю я. Или факт того, что я ехала через ночной, августовский город без нижнего белья, или то, что в последний раз мой визит состоялся на прошлой неделе, Котов в одно движение стаскивает свои нелепые бермуды. И начинается пытка. Он никогда не входит без приглашения. Без того, чтобы я не растекалась на его руках патокой. Дразнит, ухмыляясь глядя на мои попытки притянуть его еще ближе. Слиться в ощущениях на невесомые минуты и забыть про все те «проблемные» моменты нашей дружбы. – Как ты хочешь? – инквизитор выдыхает вопрос в мои полуоткрытые губы. – Как ты хочешь, чтобы я имел тебя, Соболь? Жарко. Глубоко. Настойчиво. Грубо. До разводов синяков и утренней крепатуры, смешанных с чувством удовлетворения и тянущей боли внизу живота. Чтобы пока ты принимаешь звонок от очередного клиента, я бы засматривалась на танец твоих заскриптованных губ, мечтая о том, как они окунутся в меня вечером. Пальцы Котова скользят во мне без промедлений. Резко, глубоко и жадно, присваивая меня, относя к очередному трофею. – Блять, – пальцы впиваются в светлые волосы, – как-нибудь уже. Еще одного приглашения ему не нужно. Дымное облако уплывает в приоткрытое окно. Как-то филигранно и пошло получается курить на кровати белобрысого по окончанию нашего акта «дружеской» встречи. Шумит душ где-то в глубине квартиры, а я начинаю думать, что в этом есть что-то комичное. Перед тем как сорваться в головокружительную поездку по городу на рандеву, я отчетливо помнила только одно – злость, поднимающуюся от горла к каждому нервному окончанию тела. Обычно злободневная эмоция не прошибала до скрежета зубов, но сегодняшний вечер активно выбивался из графика обыденности. Хренов Бакунин. Сестреныш даже не устроила истерику, завидев потекшую морду благоверного. Хмыкнула что-то вроде «легко отделался», обработала боевые раны в домашних условиях и укатила вместе с ним в ночь. В пустой квартире я осталась вместе с тикающими кухонными часами, которые отзывались во мне чувством глубокой тоски. Мама объявится под утро. Под утро, как и всегда, придет и сбивчивый сон. Потому, когда в голове поселяется образ Котова, ноги сами по привычке зашагали от ковровой дорожки моего коридора до холодного пола квартиры светловолосого. Оказалось, от нашего дома бежали все женщины нашего рода. Мама – потому что хотела ухватить за хвост уплывающую молодость, Маша – в надежде спасти очередную заблудшую душу. А я – не в силах выносить бетонной тишины, которая отгоняла сон обозленной консьержкой. Выход нашел сам себя в виде Берлоги. И подневольного секса. Илья входит в комнату, когда мысли отправляются вслед за бычком в мусорку. На бедрах покоятся бермуды, а светлые волосы торчат ежом от влаги. Многозначительная ухмылка обжигает встрепенувшимся желанием где-то около бронх. Иногда казалось, что мою жажду утолить просто невозможно. – Я таки дождался. – Не обольщайся, – хмыкаю я, пуская его на узкую кровать. Он принюхивается ко мне, стараясь уловить нотки алкоголя, но я только толкаю его в бок. – Не ищи улик. Все намного проще, чем ты думаешь. – И с чем же это, по-твоему, связано? – его руки снова скользят от бедра к животу. – Бакунин-младший, – выплевываю, наблюдая за реакцией друга. На лице его появляется недоумение, смешанное… с чем? Ревностью? Моя очередь ухмыляться. – Контекстный юмор? – Хотелось бы, – пожимаю плечами я. – Сестренышу неймется. Хочет спасти всех больных и обездоленных. И почему мир настолько тесен, что этот урод достался именно ей? Вопрос риторический, но тем не менее Котова попустило. Его жертва вне зоны опасности. Магистрали нарисованных на моих ногах дорог становятся все грубее и отчетливо виднеются красными полосами. – Она хотела оставить его ночевать – жертва алкоголизма снова был под мухой. Видимо, осведомил про отношения с отцом, решил сыграть на жалость. А Маха и рада стараться на благо общества… – Не всем быть такими расчетливыми, как ты, – хрипит он, опуская дорожку влажных поцелуев от голени к исчерченным детскими травмами счесанным коленкам. – Ты знал, что он фотограф? Котов замирает. Магистрали продолжают белеть на коже. – Предполагаю, не флора и фауна его любимые объекты для съемки. – Предложил мне сняться, – обыденно бросаю, с удовольствием наблюдая за реакцией белобрысого. – Сказал, что грудь у меня ничего. – М, – стеклянный взгляд в никуда. – Думаешь, согласиться? – Само собой. Илья глохнет как собеседник, глядя то на мое едва прикрытое простыней тело, то на складки наших брошенных на полу вещей. Зато его руки говорят сами за себя. От нежных касаний осталось мало. Пальцы сжимают кожу до стягивающей, крапивной боли. Злость и для Котова не в почете, зато ревность – вписывалась как нельзя кстати. – Тогда давай спать, – добавляю тихо, почти шепотом, – мне завтра рано на съемку выдвигаться… – Само собой, – вторит он. Только вместо того, чтобы отпустить меня, он резко разводит мои ноги, стаскивая простынь. Когда я ловлю его раздраженным взгляд, понимаю, что назад пути нет. Губы накрывают влажную промежность, нетерпеливо и жадно всасывая, будто пытаясь выпить меня. Отчетливо доносится мысль – чтобы больше никому не досталось. Крики приходят вместе со стонами. Ломает пополам, словно от удара током, когда восьмерки его танцующего языка выбивают во мне кричащую дробь желания. Сладко. Как и всегда бывало с ним. Он подключает пальцы, и тогда тело окончательно теряет контроль. – Модель, блять, – ухмыляется Илья, когда волны оргазма расплываются по телу вздохом облегчения.