University AU

      Если бы у мистера Джона Леннона спросили, какое у него любимое время года, он бы точно ответил, что осень. И нет, не из-за того, что в октябре ему исполнится двадцать семь, хотя день рождения тоже является весомым аргументом в этом вопросе. Вообще, все в его жизни начинается осенью, и, как бы странно это ни звучало, сама его жизнь началась осенью. Осенью на сонный Лондон нападает суета: начало работы и учебы для большинства людей. Ветер перемен сдувает пожелтевшие листья с веток, и они разлетаются по тротуарам. Люди, занятые своими делами, не замечают этой красоты, втаптывая листья в грязь.       Лето же тянется неторопливо медленно, лениво. А в сентябре все набирает бешеный темп, особенно когда ты преподаватель истории искусств. Джон предвкушает рабочие будни, сотканные из заспанных лиц студентов, еще более усталых лиц учителей, исписанных листов бумаги, длинных лекций, окончания которых ждешь сильнее, чем любой сидящий в аудитории. Но еще это всегда новые краски и эмоции, которые преподносит осенняя пора.       Хотя, может Джон просто недолюбливает зеленый цвет?       Летом все такое скучно-зеленое. Однообразное. Осень обладает безумным колоритом. Первого сентября Джон уныло рассматривал в окне по-старому летний пейзаж — еще не успело похолодать, и трава возле кампуса все так же зеленеет. А затем он поворачивает свою голову и натыкается на зеленый цвет. Снова. Только теперь он расположен в радужке глаз. Две пары глаз болотно-зеленого оттенка, еще более мерзкого, чем летняя расцветка. Леннон поправляет очки на переносице и опускает взгляд на свои руки. Честно сказать, он в тот день вовсе не посчитал эти глаза мерзкими, даже скорее наоборот. Было в них что-то определенно завораживающее. Это сейчас, оглядываясь на ту встречу, Джон крестит про себя их так.       Звенит звонок. Леннон поднимает голову на аудиторию, вновь натыкаясь на тот самый взгляд. Казалось, какая наглость, сидит на первой парте и так открыто пожирает его глазами! Ну что ж, мистер Леннон не из робкого десятка. Он поставит этого незнакомого паренька на место.        — Садитесь-садитесь... Доброе утро, страна! — Джон встает ближе к аудитории, раскидывая руки в разные стороны. — Готовы к тому, чтобы грызть гранит науки? Погодите-ка, меня это не сильно волнует. Прекращайте спать на ходу и доставайте свои тетради.       Джон резко оборачивается, беря кусочек мела. Он пишет на черной доске одно-единственное слово огромными угловатыми буквами: «Искусство». Кладет мел обратно и не собирается притрагиваться к нему еще как минимум в течении часа.       — Мистер Остин, я же сказал вам прекратить спать. Имейте совесть, я даже не начал лекцию, чтобы вас ею умотать! — в зале послышались смешки, когда ошарашенный паренек резко дернулся, — И свою соседку тоже разбудите, все уже записали тему.       — Извините, профессор, а что конкретно мы сегодня будем проходить? — донесся поблизости заинтересованный голос. Тонкая рука поднялась вверх, привлекая к себе внимание.       Снова этот парень.       — Что вы сказали?       Джон делает расстояние между ним и учащимся короче, чтобы получше разглядеть того. И снова зеленые глаза, полные вызова.       — Вы написали на доске только «искусство», вот я и хотел уточнить.       — А вы, прошу простить, кто, молодой человек? Раньше я вас на своих лекциях не видел.       — Меня зовут Пол, Пол Маккартни, — тонкие губы складываются в улыбку. Кто же знал, что с этих чертовых губ Джон будет сцеловывать стоны? — Я учусь на факультете музыки, но меня заинтересовали Вы и ваши лекции.       — Дорогой Пол, все, включая даже вас, находятся тут по одной только причине. Всех нас привело сюда Искусство. Не важно, кто хочет стать дизайнером, кто-то художником, кто-то будет писать песни, даже я здесь стою не потому, что мне приносит удовольствие ежедневно лицезреть ваши рожи... Хотя они достаточно милые, смею добавить. Я так же, как и все вы, люблю искусство во всех смыслах этого прекрасного слова. Для каждого оно значит что-то разное, и я хочу, чтобы вы, перед тем, как я буду загонять вам термины и историю появления импрессионизма, большими буквами, как я, написали это слово. Но не обычными буквами, тут ваша фантазия вольна сделать полет — оформите этот прекрасный лозунг по вашему вкусу.       Джон снова садится на свое учительское место, с удовольствием наблюдая за оживившейся толпой. Он не сводит глаз с сидящего на передних рядах студента — у него забавно высовывается кончик языка, и темные пряди спадают на лоб. Через некоторое время Джон подходит к нему, заглядывая в тетрадь. На листке аккуратным почерком написано «Искусство», а вот остальное, видно, нарисовано рукой далеко не художника, хоть и в каракулях чувствуется старание.       — Что Вы изобразили? — он чувствует как легонько вздрагивает плечо Пола, когда его широкая ладонь ложится на него.       — Это оркестр музыкантов, но они играют в пустом зале, не на публику, а ради себя, ради искусства.       — Похвально, — кивает Леннон, — Я бы посмотрел на такое выступление. Надеюсь, что вижу Вас не в последний раз на своих лекциях.       — Можете не сомневаться, — подмигивает Маккартни, и Джон почти восхищен его навыками очаровывающего нахальства. — Я приду еще раз.       И он действительно приходит. Джон видит его чуть ли не каждый божий день и готов поклясться, что Пол из кожи вон лезет, чтобы выбить профессора из колеи. Не просто так же этот юноша приходит раньше всех, а уходит позже? Задает кучу вопросов, на которые чертовски интересно давать ответы? Садится ближе всех и впивается в Джона своими огромными прекрасными глазами? Он же просто хочет увести землю из-под ног, и у него получается делать это своим милым видом, не понятно, правда, для каких целей. Быть может, у этого паренька с ливерпульским акцентом искрометное чувство юмора.       Густые темные волосы, большие выразительные глаза, обрамленные ресницами, отчего казавшиеся почти девчачьими. Почти по-детски наивное лицо в странном сочетании с высоким телом и невозможно длинными ногами, все это — Пол Маккартни, учащийся второго курса, как он уже говорил, на факультете музыки. Пол, по словам его коллеги мистера Старки, преподающего эстрадное искусство, ангел во плоти, настоящий пай-мальчик. Учится отлично, никогда ни с кем не вступает в конфликты, достаточно талантлив и является всеобщим любимцем. Но Джон готов поклясться, что было в этом парне что-то дьявольское. Не могут глаза олененка метать в него искрами с такой частотой.       Почему-то присутствие Пола нервирует Джона. Он ходит на его лекции с завидной частотой — некоторых оболтусов с художественного факультета он видит реже, чем Маккартни. Джона грызет вопрос: для чего? Для чего этот студент посещает лекции искусствоведения? Нет, познания Джона в музыке достаточно широки, чтобы он и ее затрагивал в своих выступлениях, но как знания о биографии Пикассо помогут юному музыканту в его начинаниях? Да, Джон не совсем обычный учитель. Точнее, он никак не вписывается в образ лысеющего преподавателя — он любит острить не меньше, чем окружающая его молодежь, опаздывает на собственные уроки, курит прямо не выходя из класса и любит носить странные очки разных расцветок. Он не в ладах с начальством, но при этом никто не сомневается в красноречии Леннона, в его удивительной способности зажигать огонек интереса в глазах зрителя, то есть в глазах сидящих за партами студентов. Он хочет вдохновлять их учиться, творить, рисовать, не бояться показаться странными и быть непонятыми. Бывало, что харизматичного преподавателя кадрили учащиеся, но, надо сказать, весьма неудачно. Он не распространялся насчет своей личной жизни, хотя любил поговорить со студентами. Никто не знал, есть ли у Джона Леннона жена, дети, откуда он.       В тот вечер на лекцию к Джону пришла проверка. Женщина в возрасте всем своим видом показывала глубокое возмущение и не дотерпела и половины урока.       — Что вы себе позволяете?! Где это видано, чтобы учитель разрешал курить во время лекции?       — Меня попросили об услуге, миссис Марлоу, как я мог отказать в помощи учащейся?       Джон прячет зажигалку в карман пиджака после того, как сам закуривает сигарету. Он единственный разрешал ученикам курить в аудитории, и это знал весь университет.       — Такие вольности недопустимы!       — На моих лекциях есть еще пара правил, — голос становится стальным, — Первое — не опаздывать. Второе — не уходить раньше меня. И третье — не перебивать меня.       — Да как вы...       — О чем я говорил? Да, первые попытки создать теорию искусства предпринимались еще в античную эпоху, такими светлыми умами, как Платон и Аристотель...       Джон продолжает свою речь, даже когда двери аудитории громко захлопываются под цоканье каблуков. Да, и влетело же ему за это. Вновь эти обсуждения его методов обучения с директором и под конец обещания о выговоре. Ещё и нагрузили бумажной работой, которую Джон терпеть не мог. Леннон чувствует в конце недели усталость и раздражительность, которая давит на виски. Он идет по длинному коридору мимо дверей и наблюдает, как садится солнце. Сколько он проторчал на работе? А ведь хотел прийти пораньше, чтобы набросать пару эскизов. Из водоворота мыслей Джона отрывают звуки, тянущиеся из приоткрытой аудитории.       Его зовет музыка — она возникает неожиданно и так же неожиданно набирает веселые обороты, и Леннон входит в пустую аудиторию. Это кабинет занятий по музыке, вдалеке, на краю сцены стоит большое лакированное фортепиано. Сидящий за ней играет раскрепощенно и уверенно, что-то джазовое, но более игривое и быстрое. Джон подходит ближе, чтобы его внутренние опасения догадки подтвердились — за фортепиано сидел Пол. Сидел и, полностью отдавшись инструменту, в такт качал головой и притоптывал ногами. Мелодия резко обрывается, когда Джон подходит еще ближе, — пальцы испуганно дергаются, захлопывая крышку. Пол моментально вскакивает со своего места, вжимаясь в пианино спиной, почти садясь на закрытую крышкой поверхность.        — Прости, я не хотел тебя напугать. Ты хорошо играешь. Что это? Похоже на что-то среднее между джазом и рок-н-роллом.       — Это буги-вуги, — Маккартни застенчиво улыбается, поджимая губы. — Обычно на этом фортепиано играют Чайковского или что-то такое. Я плохо разбираюсь в классике...       «А еще Чайковский был геем», — почему то мыслит Джон, и как он сильно рад, что не ляпнул это вслух. Между ними и так стоит неловкое молчание. Джону кажется, будто он делает что-то неправильное. Знаете, когда нечаянно стал свидетелем того, как кто-то переодевается или чего-то такого глубоко личного. Пол мечтательно обводит взглядом то ли пианино, то ли самого Джона.       — Прекрасный инструмент, старый, но хорошо звучащий, — пальцы Джона тем временем скользят по лакированному черному дереву, всеми силами стараясь не задеть покоящуюся на поверхности крышки руку Пола. Хочется сжать узкую ладонь с длинными белыми пальцами, которые кажутся бесполезно хрупкими, но на самом деле способны рождать своими действиями чарующие звуки.       — А еще он достаточно крепкий, чтобы на нем трахаться.       Если бы Джон пил сейчас чай, он бы захлебнулся им. А лучше бы сейчас Джон пил что покрепче. Этот парень сказал то, что он сейчас услышал? Он сказал, что фортепиано достаточно крепкое, чтобы на нем трахаться?       Происходящее, — гребаный сюр. Джон смотрит на застывшего Пола, опуская очки на кончик носа. От него пахнет свежей мятой, а от Джона — растворимым кофе и красками, и эти запахи, сливаясь, дают вместе что-то невообразимое.       «Так, Джон Уинстон Леннон, ты сейчас же постараешься улыбнуться, посмеявшись над не совсем удачной шуткой, сделаешь вид, что тебе звонят, и выйдешь из этого кабинета. А лучше уж никогда не ступай за порог этого дурдома, чтобы больше не наткнуться на это чудо природы», — мысленно убеждает себя Джон, согласовывая план побега.       А потом впивается в приоткрытый рот, от чего его более разумное «Я» мысленно подготавливает документы об увольнении. Или же его вышвырнут добровольно, потому что в незакрытые двери аудитории может зайти любой желающий.       Если бы судьба привела какого-то человека в эту аудиторию, то перед ним сейчас открылась бы подобная картина: профессор Леннон, усадивший студента на лакированную крышку старинного инструмента, изучал просторы чужого рта, предварительно сняв очки. Правда, длилось это недолго — им все еще надо дышать, и Джон отлипает от мягких губ, медленно переваривая происходящее. Он так бы и смотрел на Пола пустым взглядом — внутри него сейчас велась борьба между сердцем и разумом, если бы проворные руки музыканта не схватили тем временем пряжку ремня.       — Сколько тебе лет-то? — строгие глаза впиваются в раскрасневшееся, но, казалось бы, довольное лицо, в аккуратный нос, плавные черты губ, взъерошенные черные волосы. Их встречают две пары чрезвычайно веселых глаз:       — В июне было девятнадцать, — Пол улыбается, выуживая ремень из петелек штанов. Сам тянется к губам Джона, плотнее вжимаясь в его тело.       У Леннона от этих действий что-то ударяет в голову, и это что-то точно не разум. Он чувствует себя глупым подростком, способным от одной искры разжечь пожар в собственном теле, потому что кожа у Пола такая зазывно белая и гладкая, что ее хочется трогать и трогать, целовать и целовать.       В тот вечер Джон узнает, что Маккартни еще и умеет прекрасно петь, — у него чудные высокие стоны, ласкающие уши. Дерево опасно скрипит от ритмичных толчков, пальцы Пола отчаянно хватаются за крышку, за плечи Джона, его тело красиво извивается в руках художника. Он протяжно мычит: «Профессор» перед финальным штрихом. Вот он — мазок белой краски на почти такой же белой коже. Маккартни мякнет в его руках, дыша сбито и рвано, всеми конечностями прижимаясь к Джону. Джон же, оклемавшись, легким движением ставит студента на пол, точно таким же, каким он усаживал его на крышку фортепиано. Он достает салфетки из чемодана и почти по-отцовски вытирает остатки спермы с бедер Пола, с его задницы, словно он младенец, не умеющий подтираться.       — Я бы сам мог.       — Заткнись.       Конечно, есть более вежливые варианты заставить парня хранить молчание. И более приятные, если вы понимаете, какие. Но отчего-то Джон был злой. То ли на себя, то ли на студента. А может все вместе.       — Говорила мне Мими, что я буду ужасным преподавателем...       — А мне так не кажется, — Пол быстро натягивает на себя упавшие штаны, поправляет рубашку и вприпрыжку выбегает из аудитории, напоследок кладя круглые очки в руки Джона.       За три года преподавательской деятельности Джон видал многих учеников. Умных и не очень, талантливых и совсем бездарных, разной степени сообразительности и упертости. Но ни с одним он никогда не спал. До Пола Маккартни.       Но все бывает в первый раз, так ведь?