Тепло

Юра остервенело сбивает с головы снег, норовящий упасть за шиворот, и расшаркивается в дверях. Псих стоит с дымящейся кружкой кофе и смотрит на него как на последнего идиота, не понимая, зачем тот пришёл. Юра не объясняет: скидывает в коридоре пальто и вцепляется в его руку, накрывая тёплые пальцы Психа. Кружку. Он накрывает кружку. Псих дёргается в сторону, растерянно фыркает, но не успевает сказать ни слова. – Опять свой кофе паршивый хлещешь, – вздыхает Юра, уткнувшись подбородком в подставленное плечо. – Ты только за этим пришёл? – спрашивает Псих. Вот паршивец. Знает, что спрашивать. Научился. Юра хочет ответить «нет», конечно нет, Псих и сам это знает. Но сил хватает лишь на то, чтобы обвить рукой его туловище и спрятать холодный нос в воротнике колючего свитера. И конечно Псих понимает. – Будешь? – спрашивает он, потрясая кружкой. На кухне у Психа холодно и тесно. Юра вздрагивает, прячет озябшие руки подмышки и прижимается щекой к собственному плечу. Свистит чайник. Псих открывает форточку, словно ему всё равно, и вместе с холодным воздухом под кожу пробирается дрожь. Юра двигает табуретку, заставляя его озадаченно покоситься, и садится рядом, обхватывая своими руками. Псих смеётся – глазами, смеяться вслух с Хованом крайне чревато – и спрашивает – всё ещё в тишине, – что он делает. Юра не отвечает. Юра беззастенчиво скребёт костяшками по его бокам, сжав руки в тяжёлые кулаки, будто это поможет отогреть замёрзшие пальцы. А затем бегло касается его мягкой щеки губами и выдыхает в ухо. Сегодня один из тех вечеров, когда Юре не хочется говорить. Псих, конечно же, понимает: сжимает в ответ, позволяет вновь устроиться на плече, утыкается взглядом в стену и робко тянет воздух. От Юры пахнет одеколоном, старым, быстро растворяющимся. Это хороший аромат. Приятный. Интересно, куда он брызгал. В шею? Плохо, если в шею, тогда Псих не сможет поквитаться с ним за прошлый раз. Юра стискивает свитер. – Давай ляжем, – бормочет он. – У тебя пиздец как сквозит. И они ложатся. Юре кажется, что он мог бы лежать до утра, не шевелясь, и смотреть на Психа: его отросшие волосы, сосредоточенные глаза, юношеское лицо, избавленное от щетины. Юре кажется, Псих думает о том же, но не осмеливается озвучить эти дурацкие мысли вслух. Юра ухмыляется. Что ж, мысли и вправду дурацкие. Но смотреть на Психа ужасно хочется. Ещё Психа хочется трогать, когда тот потерянно моргает, со скрипом двигаясь на кровати, потому что упустил момент, когда Юра решил действовать, из виду. Психа хочется обнять и прижать, потому что сквозняк доходит до спальни. Психа хочется целовать, зажмурившись, пока замёрзшие губы вновь не вернутся к жизни, и тогда понадобится искать другой повод. Господи, как же хочется целовать Психа. Но Юра лежит и смотрит, забывая моргать, потому что у Психа хлипкие стены и отвратительные соседи. Юра смотрит, потому что сложно говорить с Психом наедине, без вспомогательного шума коллег, телевизора, волн, разбивающихся о голову, вместе с разрастающимся внутри теплом. И целовать его трезвым тоже ужасно сложно. Поэтому Юра лежит, прокручивая эти моменты перед собой, и смотрит то ли на Психа, то ли мимо него, совершенно плывущим взглядом. Затем Псих встаёт и возвращается уже с пледом. Плед тяжёлый, квадратный, пыльный, а ещё он бьёт током, но Юре по барабану: Юра в плотных джинсах. А вот Псих шипит, ловя взглядом искры, когда накрывается, подбирая края под ноги. Юра понимает, что теперь они слишком близко. Ближе, чем раньше: Псих заинтересованно разглядывает его лицо, ожидая, когда Юра обратит внимание и что-нибудь спросит. Юра не спрашивает ничего, только усмехается: а ты что делаешь? Псих не отвечает. Псих поджимает губы и сгребает его холодное лицо в свои тёплые руки, прежде чем неуклюже двинуться вперёд. Юра закрывает глаза, нашаривает руками свитер и забирается под него. Становится ощутимо теплей. Псих извивается, как змея, пытаясь привыкнуть к пальцам, впитывающим жар, но не отстраняется. Услуга за услугу. Делай, что хочешь, главное – не мешай. Когда Псих прикасается к коже, Юра вздрагивает, так откровенно, что не может сдержать удивлённый вздох. – Слышь, ты там не борзей. Холодно, блядь, – шикает Юра, непримиримо ворочаясь под пледом и пытаясь скинуть чужие руки с ремня. – Я пришёл не для того, чтоб ты меня раздевал. – А зачем ты тогда пришёл? – спрашивает Псих. Юра молчит, повернув голову вбок, – выражение лица у него абсолютно нечитаемое. Псих злится. Одёргивает руки, резко уходит в сторону и выбирается из-под пледа, садясь на кровати. С Хованом всегда так: непонятно, скомкано и обидно. Он сам не знает, что хочет. Хочет Психа. А зачем, для чего? Не понятно. Псих тоже хочет его, но вполне конкретно, чётко и осязаемо. Ему сложно сказать, но зачем говорить, когда можно сделать? Разговоры о чувствах это не для него. Пожалуй, это единственное, что Псих выяснил за время сеансов с Доком. Но когда он уже хочет встать и уйти на кухню – в крепость холодных ветров, – Юра обвивает его руками и жмётся щекой к спине. Ему не хочется говорить, потому что он знает, как жалко прозвучит его просьба, но Юра всё равно выдавливает из себя: – Останься. И Псих, конечно же, остаётся.