our own untraveled road

Друг с другом они знакомятся скучно — не на заре создания мира и не на грани его существования, а лет этак через пять после его запланированного конца. Время затишья и скуки, да и декорации не самые впечатляющие: прибрежный городок в провинциальном Девоне ни пафосом, ни значимостью не отличается. А ещё сложно сохранять серьёзный вид, когда поднимаешь глаза, почувствовав чужое присутствие, и видишь… существо, свисающее вниз головой с ветки дерева, за которую оно каким-то невообразимым образом цепляется ногами. Доминик уверен, что не ошибся в определении ауры, но всё-таки картина перед глазами настолько плохо вяжется с типичным образом обитателя преисподней, что он уточняет: — Ты… демон? Тот как будто обиженно фыркает, делает почти неуловимый рывок, переворачивается и с сомнительной грацией, но устойчиво приземляется на ноги. — А что, непохож? — прищуривается, окидывая внимательным взглядом. — Зато тебя можно даже не спрашивать. Доминик закатывает глаза: ему даже свои так часто говорят, что он слишком вылитый ангел, что поднадоело. Хотя, может, его новый знакомый тоже получает немало комментариев о своей внешности. У него растрепанные волосы, глаза безумного учёного (а что вы удивляетесь, научная фантастика — один из лучших способов коротать время в мире людей), угловатое телосложение — как будто кости прямо из-под одежды выпирают, честное слово, — и шальная, но искренняя, не внушающая мыслей о чём-то тёмном улыбка. — Похож. На местного панка с большими мечтами, напускным презрением к миру и нулевым вкусом в одежде, — поднимает бровь Доминик, и демон смеётся. — А ты не такой паинька, оказывается, каким кажешься, — смотрит уже серьёзнее. — Мэттью. Руку подавать на всякий случай не рискну. — Доминик, — кивает он в ответ. — Я не ищу с тобой конфликта… Но ты прав, что осторожничаешь. — Доминик? Серьёзно? — фыркает Мэттью. — А ещё более очевидное земное имя ты себе не мог взять? — Молчал бы — у тебя вообще библейское… — И то верно. Ну и что же ангел забыл в этой дыре, Доминик? — Склонить парочку местных панков с большими мечтами всё-таки свалить отсюда в колледж, — Доминик загибает пальцы, — вложить в светлую голову мэра мысль, что набережную стоило бы отремонтировать три года назад, благословить поженившуюся вчера пару… Ты? — Со знаком минус, но в таких же масштабах, — Мэттью неопределённо поводит рукой. — В общем, скука. Не ожидал встретить кого-то из… конкурирующего департамента, — ловит взгляд Доминика и ухмыляется. — Нет, у меня с головой всё в порядке, это Амдусциас… начальник мой… короче, у него какие-то проблемы со словами «рай» и «небеса». Доминик едва не сдерживается от того, чтобы саркастически поблагодарить за эту информацию, но Мэттью, пожалуй, самый потенциально интересный его собеседник за последний год, так что… — К вечеру закончишь со своими делами? Тут на весь город один приличный бар, но он реально приличный. — Знаю. Думаю, закончу, — Мэттью вскидывает бровь. — А… Я понимаю, что обстановка у нас сейчас спокойная, но… — Если что — ты скажешь, что пытался соблазнить меня тёмной стороной, а я — что склонял тебя к раскаянию. — Подчинись судьбе, юный Доминик, — шипит Мэттью раздражающе похоже на императора Палпатина, и Доминик уже ненавидит его за эту отсылку и себя — за то, что понимает её. Да и юным ни одного из них даже с натяжкой не назвать, хотя люди в своей очаровательной наивности, конечно, больше двух-трёх десятков лет не дадут. Бар недалеко от центральной площади города приличен именно что с этой самой натяжкой, но Мэттью хватает небрежного прищура, чтобы виски перед ними устыдился сам себя и превратился в высококлассный напиток, какой и в кабинетах вершителей судеб мира не всегда встретишь. Ну, точнее, тех, кто думает про себя, что они вершители. В аду, как ни поразительно, не пьют, а на небесах предсказуемо предпочитают нектар. Но отдельные представители как сверху, так и снизу бывают вовсе не против пропустить стаканчик-другой. И предаться воспоминаниям в процессе — тоже. — О, так ты знаком с тем самым Кроули? — Доминик косится на Мэттью: интерес к нему возрастает с каждой секундой. — Ну так, пересекались пару раз, — Мэтт неопределённо поводит рукой. — Знаешь, у нас его считали странным ещё до… всего, но мне он нравился. Оригинал. Хотя, как относиться к тому, что его стараниями не случилась «финальная битва», — кавычки пальцами он не показывает, но умудряется подвесить их в воздухе одной лишь интонацией, — я до сих пор не знаю. Доминик понимает слишком хорошо: среди ангелов, конечно, были и открыто негодующие, и почти открыто торжествующие, но большинство, как и он сам, испытали странную смесь раздражения и облегчения. — Ты хотел Армагеддона? — Не то чтобы хотел. Ну, в смысле, я тоже среди людей как-то освоился, привычно уже, — Мэттью прикрывает глаза от удовольствия, когда делает очередной глоток, и расслабленно откидывается на спинку стула. — Но и против, наверное, не был? Как по мне, уже давно пора случиться чему-нибудь библейских масштабов, не думаешь? — Думаю. Но куда человечество занесёт в этой неразберихе, тоже интересно. Пожалуй, мы все немного… слишком слились с местными. В другом углу бара тем временем назревает конфликт между двумя мужчинами средних лет. Доминик направляет мысленную энергию на то, чтобы дело разрешилось миром, прекрасно зная, что Мэттью, сосредоточенно хмурящийся на соседнем стуле, добивается ровно противоположного. Он должен злиться, но против воли смешно. Ворчливый хозяин заведения вырастает «на сцене» через пару минут, угрожает облить распалившихся спорщиков водой из шланга и с напором, хоть и без единого крепкого словца, предлагает им покинуть бар — что те и делают, ещё пару раз для виду толкнув друг друга плечами с вымученным «да ты вообще кто такой». После их ухода воцаряется тишина, хозяин с самодовольным видом возвращается за стойку, а Мэттью с Домиником фыркают, покосившись друг на друга. — Ничья? — Вероятно. — Может, пересечёмся ещё как-нибудь? — с небрежным видом бросает Мэтт, но тут же тушуется под пристальным взглядом. — Я имею в виду, мы не знакомы шесть тысяч лет и не спасали вместе мир, но с тобой… не скучно. Доминик недолго раздумывает, не стоит ли для виду поупираться и поговорить о противостоянии небес и ада, но времена сейчас, если совсем откровенно, обмельчавшие и не располагающие к пафосным речам, а Мэтт прав: сегодня действительно было не скучно. — Ладно, — он протягивает руку — не без опаски, но ничего страшного, конечно же, не происходит, когда Мэттью пожимает её. — Расскажи мне кто-нибудь век назад, что я буду заводить дружбу с демоном, изображающим из себя летучую мышь… — Я не изображал! — А что тогда тебе понадобилось на той ветке, адское недоразумение? — Ставил эксперимент. — Демон не может умереть от кровоизлияния в мозг. Даже если он идиот. — Да не такой… Интересно было, скольких людей смогу выбить из колеи своим… эпатажем. Неприязнь к непонятному, все дела, слыхал? — И скольких? — Доминик невольно напрягается, готовясь компенсировать моральный ущерб. (Идей, как именно, правда, нет: в раю почему-то не инструктируют, как помочь людям, увидевшим демона с мозгами слегка набекрень). — Никто, кроме тебя, меня даже не заметил, — беззаботно улыбается Мэттью. И тут же, без паузы: — Можно называть тебя «Дом»? Ангельские имена, по правде говоря, сокращать не принято, но у Мэттью выходит так естественно и уверенно, что, наверное, протестовать уже поздно. Доминик улыбается. — Главное, не «ангел», а то будем внушать ложные впечатления.

* * *

Встревоженный голос диктора с экрана неумолимо перечисляет и без того слишком хорошо известные Доминику факты, а надпись внизу монотонно мигает предупреждением убрать от экрана детей, хотя, откровенно говоря, куда более жёсткое впечатление обрывистые кадры наверняка произведут на взрослых. Номер телефона, ставший за несколько лет привычным, сам проносится в голове, и начинает набираться на аппарате прежде, чем Дом успевает подумать, хорошая ли это идея. — Да? — голос на другом конце провода слегка удивленный. — Давай уедем из города. Куда-нибудь. В Шотландию, в горы. — Хм-м, — тянет Мэтт ещё более изумлённо. — «В горах моё сердце, доныне я там»?... Ну ладно, планов на ближайшие дни у меня нет. Заеду через пять минут? — Не дави прохожих по пути, — почти машинально просит Доминик, и Мэттью фыркает в трубку, прежде чем отключиться. Знакомы они, для бессмертных существ, ничтожно малый срок, но шутка про вождение Мэтта приживается в первые два месяца — как и его возмущённые ответы, что Дом просто паникёр и что у него всё под контролем. Справедливости ради, большую часть времени так и есть, и всё же по улицам Лондона сейчас ходят несколько людей, живых только благодаря милости божьей. Ну, ангельской, если уточнять. Вместо пяти минут красный «Альфа Ромео» Мэтта с визгом тормозит внизу через три, и Дом, набросив лёгкую куртку, поспешно спускается. Мэтт оценивающе смотрит на него поверх совершенно не нужных в облачную погоду тёмных очков и кивком приглашает садиться, и ещё через две минуты они, благополучно миновав все пробки в городе (даже спасать из-под колёс никого не приходится), мчат по шоссе на север. — Ну, чего ты такой мрачный? — поднимает бровь Мэтт с наигранной небрежностью. — Не видел новости? Африка, Бени Месу… — Принципиально не смотрю. Там же концентрированный поток негатива — наши руку приложили… — Там случилась резня. Погибло больше восьмидесяти человек. — Ты кого-то из них «опекал»? — Мэттью страдальчески-понимающе морщится, но Доминик качает головой. — Нет. Но среди наших были те, кто опекали, и, если совсем честно, это их недосмотр. Смертей можно было избежать. — Хреново, — вздыхает Мэтт, не отрывая взгляда от однообразной полосы дороги перед ними. — Тебя это не задевает, так ведь? — Ангельскую телепатию какую-то на мне используешь? — подозрительно прищуривается. — Не бывает такой. — Значит, просто потому что я демон. — Вроде того. — Ты прав, — равнодушно кивает Мэтт. После пары секунд тягостного молчания всё же поворачивается к Дому с досадой на лице: — Я не замешан в этом, если что, и меня не приводит в восторг, когда люди убивают себе подобных, но принимать каждый такой случай близко к сердцу не намерен. И тебе не советую, хоть ты и ангел. — Мне положено, — резковато замечает Доминик. — А если бы и не было, я так не могу. Не могу и не хочу становиться одним из бюрократов сверху, для которых люди — это просто… единицы счёта. Он осекается, вдруг осознав, что именно говорит, и запоздало стукается головой о спинку кресла. Мэттью смотрит на него со смесью восхищения и жалости. — Ну ты даёшь. Не ожидал. — Я сам не ожидал, — бормочет себе под нос Доминик. — Ты ведь не… — Ради всего несвятого, делать мне больше нечего, как докладывать раю, что у них завёлся ангел с чрезмерной эмпатией и лишаться… компании. — Но ведь не лишишься, — невольно усмехается Дом. — Если меня изгонят, я стану одним из ваших, и… Он замолкает, прерванный шипением, и ошарашенно косится на Мэтта: у того глаза на миг становятся безумными — то есть, более безумными, чем обычно — и злыми. — Не шути так. Никогда. — Я… — Дом теряется, запоздало сообразив, что, возможно, задел больную тему. — Извини, — Мэтт устало выдыхает и, кажется, успокаивается. — Ты тоже извини, — он трёт лицо ладонями, убрав их с руля, но машина, конечно же, продолжает держать идеально ровный курс, да и на дороге никого, кроме них, нет. Впереди не-человеческому зрению уже открываются силуэты гор. — Просто я… тоже когда-то язвил и задавал слишком много вопросов, и кончилось не очень благополучно. Доминик не отрывает от погрустневшего Мэттью взгляд и, когда горы впереди начинают закрывать половину неба в лобовом стекле, всё-таки решается: — Ты жалеешь? О своём падении? — Первое время жалел, — тот передёргивает плечами. — И тоже, кстати, ужасно загонялся из-за людей. Из-за того, что они делали под моим влиянием, и ещё больше из-за того, что они делали без него. Ну, ты сам знаешь, как оно бывает. — А потом перестал? — Потом понял, что мои сожаления и терзания ничего всё равно не изменят. И очень вовремя понял: не знаю, как бы я протянул в Средневековье, беспокоясь о каждой несправедливости. Как протянул ты?... Доминик неопределённо поводит рукой: это определённо не то время, о котором ему хочется вспоминать. — Помогая, чем мог, и веря, что однажды станет лучше? Не знаю. Может, осознал весь ужас только в ретроспективе. А стало ведь и правда лучше. — Да, до них начинает доходить… Как там было? That time will come, one day we’ll see that we can all be friends? — вдруг напевает Мэтт, и напевает прилично и узнаваемо. — В аду слушают Queen? — Дом чувствует, как по лицу расползается широкая улыбка. — В раю слушают Queen? — с чрезмерным удивлением парирует Мэтт, и они смеются. — Ну, в большинстве — нет. Земной музыкой проникаются только те, кто постоянно живёт здесь, и то не все. — Аналогично. Сами не знают, что теряют, — Мэтт, усмехнувшись, включает радио. — А ты, Дом, всё-таки слишком переживаешь, честное слово. Когда-нибудь это может тебе аукнуться. — Ну и кто здесь переживает? — Просто раздаю мудрые советы, — с деланной невозмутимостью качает головой Мэттью, на крутом подъёме вдавливая в пол педаль газа под настойчиво тянущееся из динамиков «hey, man, slow down», и смеётся, выворачивая руль, пока Доминик в не совсем угодных небесам выражениях высказывает опасения, что они свалятся в пропасть.

* * *

Людские трагедии его теперь и правда не задевают — а если и задевают, Мэттью, непоколебимо веря в торжество разума над эмоциями, игнорирует эти самые эмоции до посинения. Так что же заставляет рвануть погожим осенним утром в Нью-Йорк? Рвануть, причем, далеко не человеческими способами: на месте он оказывается ещё до того, как затихает эхо взрыва, а небо затягивается серым дымом. Разрушения и человеческая паника моментально ослепляют, оглушают, проникают во все органы чувств, и Мэтт, слегка ослабевший после нелёгкой даже для демона телепортации на другой континент, пошатывается и на несколько секунд теряется. Среди толпы паникующих, бегущих прочь хрупких фигур наконец видит единственную, прокладывающую себе путь в противоположном направлении, и следует за ней, закашливаясь от пыли в воздухе — перестать дышать по привычке забыл. Он ловит Доминика за руку, когда жар горящих обломков уже опаляет им лица. — Да стой же ты! — то ли с раздражением, то ли с облегчением выдыхает. Дом оборачивается к нему: потерянный, ошарашенный, с пустым взглядом. — На таких температурах даже наши тела могут не выдержать! — Мэтт встряхивает его за плечи. — Развоплотишься, и ради чего? Там, — кивает он на достойную нижних кругов ада картину, — уже никому не поможешь. Губы Доминика шевелятся, и через пару секунд демонский слух улавливает слова даже в безумном грохоте вокруг: — Я не успел его спасти. — Ч-чёрт бы тебя… — Мэттью крепче сжимает его плечи, прекрасно зная, что в чувство таким образом не приведёт. Оглядывается по сторонам — никого, только густая завеса дыма, далеко за которой начинают раздаваться сирены. Технически, правило не светиться перед людьми он не нарушает. Мэтт расправляет крылья, на которые тут же неприятным слоем садится пепел и каменная крошка, хватает Доминика крепче и, на всякий случай укрыв их бесхитростным отводом глаз, поднимается в небо. Сверху искорёженные остатки двух башен выглядят ещё хуже — он передёргивается и направляется в другую часть города. Неважно, куда, неважно, что он забыл или никогда не знал расположение здешних районов, главное — подальше от ужасного смрада и криков. Через несколько минут опускается на крышу — не небоскрёба, этого с них надолго хватит, а вот ничем не примечательный обшарпанный панельный дом — то, что надо. Завесу вокруг них, Мэттью, прикинув, убирает: если заметят, то и чёрт с ними. Кажется, он говорит это вслух, и верный показатель того, насколько всё плохо — отсутствие замечания о ругательствах в ответ. Доминик сам не безгрешен в этом плане, но чаще всего для порядка всё-таки затыкает. Сейчас — стоит, с каменно-равнодушным лицом разглядывая грязноватый квартал под ними. За спиной у него поднимается до неба столб дыма, и утренняя лазурь теперь перепачкана тяжёлым серым. Мэттью осторожно дотрагивается до напряжённого плеча. — Там был кто-то, за кем ты присматривал? Доминик не сразу, но кивает. — Кевин. Лондонец. Мне поручили его вскоре после нашего с тобой знакомства. Всё благополучно и скучно: лучше среднего закончил колледж, устроился на работу, с девушкой у них вот к свадьбе шло… Приехал сюда на два дня в деловую командировку, — голос предательски вздрагивает. — Я полетел тем же рейсом — знаешь, было какое-то предчувствие, думал, может, с самолётом что случится, и когда нормально долетели, расслабился, — переходит на шёпот. — Оставил его на минуту. — Это ужасно, но ты не… — Да я-то, может, и не. Может, Кевину действительно было предначертано сегодня умереть. Но сколько таких Кевинов?... — Доминик обессиленно сползает вниз, садясь прямо посреди крыши, и сжимает голову руками. — Ты ведь не слышишь их, да? — Кого? — Мэтт тоже садится, едва касаясь спиной спины. — Их крики. Сейчас, наверное, они уже стихли, но в момент взрыва все эти души… В общем, до сих пор в ушах звенит, — зло обрывается он и прерывисто вздыхает. — Думаешь, наши или ваши в курсе, кто за этим стоит? — Если и нет, то к полудню будут. Но ты знаешь… — …Что не могу просто взять и откровением вывалить на людей эту информацию. Не хуже тебя. И это бесит больше всего. Мэтт теряется и не знает, что ему ответить, и все инстинкты кричат оборвать, заставить замолчать, потому что вопросы, прожигающие Доминика изнутри, ему слишком хорошо знакомы, и дорога по их скользкой цепочке не просто опасна, а неизбежно ведёт к провалу. Слишком буквальному. Несмотря на погоду, не ставшую ни капли хуже, пробирает дрожь. Мэттью прижимается ближе к чужой тёплой спине и на секунду зажмуривается, решаясь на полную глупость. Впрочем, если Доминик поднимет его на смех и отвлечётся от своей губительной злости — тоже неплохо. Он набирает пропитанный криками и жаром воздух в лёгкие и обращает его в звуки: когда-то священное ангельское искусство пения люди давно сделали своим, придав ему невиданное разнообразие форм и содержаний. У Мэттью же с губ срывается то, что копилось чуть ли с начала мироздания, надрывными нотами отзывается грохот, который оставили после себя растворяться в тишине павшие, со словами про недостижимое желанное искупление пролетают мимо тёмные, полные попыток смириться века, и голос дрожит, потому что из-за проклятого ангела ему, кажется, снова не всё равно — и крах таким долгим усилиям и тренировкам равнодушия. Последние строчки он кричит свинцовым небесам, и нестерпимому пеклу, и недосягаемым фигурам в тени, сбросившим сегодня с доски тысячи Кевинов ради собственных целей в непостижимой и безжалостной партии. Какое может быть спасение душ, если бездушны спасители? Он замолкает, тяжело дыша. Доминик молчит, и спина его как будто вздрагивает. — Ты смеёшься над моей театральностью или плачешь, потому что я прав? — немного смущённо бормочет он. — Сам-то как думаешь, — более далёкую от смеха интонацию сложно представить. — Не то чтобы у меня есть необходимость спать, но я до сих пор в глубине души надеюсь, что всё это — очень реалистичный кошмар. Идиотизм, а? — Я надеюсь, что всё мироздание — это очень реалистичный кошмар, — в тон ему отвечает Мэтт. — Хотя, с другой стороны, какова тогда настоящая реальность — вдруг ещё хуже? Дом вдруг накрывает его ладонь своей, и Мэтт почти машинально сжимает в ответ. — Из рая тебя за такие вот песни изгнали? — как будто между прочим спрашивает тот. — Нет. Я не пел тогда. Ну, такое не пел. — А когда начал? — продолжает допытываться Доминик. — …Сегодня? — Оу, — на пару секунд повисает молчание, а потом хрипло и едва слышно: — споёшь когда-нибудь ещё? — После новой катастрофы, угу, — Мэтт собирается подняться, но Дом вдруг крепче вцепляется в руку, не пуская. — А можешь… сейчас? — Это всё-таки не кран, который можно включить в любой момент, Дом. — Понимаю. Но ни за что не поверю, что сегодня у тебя уже не осталось… — Голоса? — …Боли. Мэтт собирается привычно возразить, что ничего не чувствует, но после того вырвавшегося — уж совсем неправдоподобно выйдет. Он ещё сильнее сжимает пальцы Доминика — человеческие кости уже давно бы не выдержали — закрывает глаза и позволяет словам, давно ждавшим своего часа, самим слетать с губ, поёт о слабых и сломленных и о мире, где никто не умирает в одиночестве, и поздно уже скрывать, что эти слова не только и не столько о людях, как о нём самом, и доверить это хрупкое знание ангелу — верх, конечно, глупости, но этот ангел тоже ненормальный какой-то: опускает голову ему на плечо, и внимает, и — ну точно ненормальный — видит Мэттью насквозь и всё равно добровольно остаётся рядом.

* * *

Ещё раз заморачиваться с телепортацией они не в силах, а потому возвращаются в Англию самолётом. Билеты на рейс находятся без труда даже без всякого сверхъестественного содействия с их стороны, а их попутчики в большинстве своём бледные и напряжённые. События в Нью-Йорке резко напомнили миру про хрупкость и недолговечность жизни, а людям, как правило, не по нраву, когда об этом что-то напоминает. Как-то они с Домом говорили об этом, и пришли к единодушному восхищению человеческим оптимизмом и умением игнорировать неизбежное, но сейчас оптимизм на окружающих их лицах найти сложновато. Мэтт мог бы попытаться им сказать, что этот самолёт теперь под двойной защитой небес и ада, а значит, они неким образом уравновешивают друг друга, и вероятность попасть в любое из этих мест почти нулевая, но, честно говоря, часть про уравновешивание кажется ему самому несколько неубедительной. Доминик, сидящий у окна, даже не замечает предлагающую напитки стюардессу и пристально разглядывает облака под крылом, подкрашенные закатным солнцем. — Неплохое всё-таки время, — бормочет Мэтт, чтобы заполнить неловкую паузу. — Кажется, ещё вчера через Атлантику перебирались недели за три. — Мне иногда кажется, что «Титаник» был вчера, — не отрываясь от иллюминатора, вздыхает Дом. — Только не говори, что ты и там кого-то не спас… Или ты про фильм? — Не про фильм. И нет, лично на мне никого не было. — А той двери всё-таки хватило бы на двоих… — Что? — Нет, ничего, — Мэтт понижает голос до шёпота: люди вокруг, в основном, начинают засыпать. — Что будем делать ближайшие девять часов? Рефлексировать на свои промахи и грозить небесам палкой? Доминик выразительно смотрит на него, и Мэттью поднимает руки, показывая, что затыкается. Дом, пошарившись в дорожной сумке, достаёт кассетный плеер и… — Это что, наушники-вкладыши, которые ещё толком на рынке не появились? — Многое можно достать, если ты ангел… и меломан, — Дом выглядит смущённым и совсем немного довольным собой, и после этого Мэтту как-то неловко признаваться, что он тоже собирался заполучить себе такие, но не дошли руки. Для приличия поколебавшись, он всё же протягивает руку: — Можно? — На одно ухо? — кривится Дом, но Мэтт не сводит прищуренного взгляда с наушников, и когда Дом тоже переводит на них взгляд, те уже глубоко убеждены, что у них не два, а четыре провода, и всегда должно было быть четыре, а их отсутствие до данного момента было мелкой, но досадной ошибкой. — А вот это уже точно вызовет вопросы. — Скажем, что работаем на Red Hot Chili Peppers и первыми получаем доступ ко всяким новинкам… — Или на ЦРУ, — фыркает Дом, но тут же осекается. — Нет, остановимся на Peppers, — он протягивает два наушника Мэтту. — Что предпочитаешь? — Просто включай, что у тебя есть. Либо мне понравится, либо я над тобой посмеюсь, — Мэтт, надев наушники, откидывается на спинку кресла и закрывает глаза. Смеяться ему не хочется вплоть до самого Лондона, и не только потому, что музыкальный вкус у Доминика прекрасный. Едва выйдя из здания аэропорта, они ловят такси, и, не сговариваясь, хором называют один и тот же бар в Сохо. В баре, почти не разговаривая, они методично накидываются виски, потом умудряются случайно затащить к себе в компанию человека и немного замедляются, чтобы тот не покинул преждевременно этот бренный мир, пытаясь за ними угнаться. Человека, как выясняется, зовут Крис, он работает в магазине музыкальных инструментов — иногда и чинит, сообщает он не без гордости, — и он заметно мрачнеет, узнав, что они только что вернулись из Нью-Йорка, и допивает свой стакан залпом. — Неудивительно тогда, что вы напиваетесь посреди дня. Я бы вообще, наверное, на неделю от мира сбежал… Хотя нет, первым делом я бы не решился даже обратно лететь — неужели не страшно было? — Страшно за других пассажиров и за тех, кто остался, — Мэтт невольно восхищается тем, как лаконично и правдиво Доминик формулирует мысль. — И это тоже… У вас дети есть, может? В смысле, у кого-то из вас? — у Криса начинает слегка заплетаться язык, и то, что параллельно он набивает рот печеньем, делу не помогает. — Или общие? — он немного растерянно переводит взгляд с Дома на Мэтта. Мэттью не сразу отвлекается от размышлений о том, как дать понять Дому, что в барах обычно не подают печенье, тем более в таком количестве, и что материализовать его, потому что Крис проголодался, конечно, благородно, но, насколько он вообще имеет право делать замечание после наушников, неблагоразумно. Отвлекается он на то, что Доминик краснеет и начинает заикаться, отвечая. — Н-нет, мы не пара. Просто, м-м, как бы сказать — друзья… коллеги, но из конкурирующих департаментов. И… отдельных детей у нас тоже нет, — невпопад заканчивает он. На секунду Мэтту хочется поддразнить и бросить намёк, что Дом просто стесняется, но на слове «друзья» он зависает и пропускает момент, а Крис спокойно кивает. — Друзья — тоже хорошо… А у меня вот сын, и дочка родилась совсем недавно. Смотрю на них, умиляюсь и всё такое, а потом жутко становится. Отпускать их в свободное плавание во всё это, в смысле, — он неопределённо машет рукой на экран телевизора, где снова крутят репортаж о терракте. Доминик открывает рот, будто хочет успокоить, но так ничего и не произносит, и от повисшей тишины становится тягостно, и Мэттью думает неизвестно с какого перепугу, что раз так, то что-то сказать придётся ему. — Свобода воли иногда творит с людьми страшные вещи, — произносит он, ещё не зная, какое «но» может этому противопоставить. — То есть, люди творят страшные вещи. Но… я верю, — он чувствует на себе удивлённый взгляд Дома, — что в критические моменты они всё-таки выбирают правильно. Путь любви к ближнему, все дела, — заканчивает он небрежно, но, кажется, эффект это не сглаживает: на него таращатся и Дом, и Крис. — Не знаю, кто ты, друг, — наконец говорит последний, — и что на тебя в этой жизни успело свалиться, но спасибо. Я в это тоже стараюсь верить, — он салютует стаканом. Наблюдать за растерянным Домиником слишком забавно, и Мэтт усмехается: — Крис, ты поверил бы, что я — мы оба — не из этого мира? — и, кажется, паники во взгляде Дома достаточно, чтобы бесповоротно их выдать на самом деле, и Мэтт с трудом сдерживает смех. — Во мне сейчас столько виски плещется, что я во что угодно поверил бы, — фыркает Крис. — А если серьёзно, то про тебя бы поверил, а про Дома — нет. — Это ещё почему? — спрашивают они в один голос. — Ну не знаю. У Мэтта видок, как у путешественника во времени из сериала какого-нибудь. И глаза… не обижайся, но сумасшедшие немного, — тут уже фыркает и поспешно прячется за своим стаканом Дом. — А Дом — парень как парень. Душа компании, покоритель сердец. Угадал? На лице Дома отражается мучительная борьба между «не спалиться» и «какой, к чёртовой матери, покоритель сердец» (Дом не помянул бы чёрта, но Мэтт интерпретирует, как умеет, уж извините), но всё же он покорно вздыхает: — Почти. Потом обсуждение перетекает на музыку и на улицы Лондона, и в итоге они только через пару часов расходятся с Крисом, проводив его до дома и обменявшись телефонами — Мэттью, с одной стороны, хочется посмеяться над самим собой, но с другой, если он уже, по-видимому, дружит с ангелом, то почему бы теперь и не с человеком. Крис мимоходом упоминает, что родом из Тинмута, и они с Домом с улыбкой переглядываются — место, как-никак, их первой встречи, и, пожалуй, они сейчас достаточно пьяны, чтобы верить в судьбу. По дороге к квартире Дома, впрочем, они позволяют себе нечеловечески быстро трезветь, и неловко серьёзнеют. У своей двери Доминик останавливается и, если Мэттью не кажется, собирается было пригласить его к себе, но всё же просто сдержанно улыбается: — В следующий раз не стоит телепортироваться за мной через пол-земного шара. — Ладно, — кивает Мэтт: неприятное удивление ничем не показывает, но оно, как бы ни хотелось это отрицать, есть. Дом улыбается чуть теплее. — Я сразу позову тебя с собой, — и вот теперь Мэттью официально ненавидит себя за чрезмерную радость. И приподнимает уголки губ в ответ. — В следующий раз плейлист будет на мне, — он небрежно взмахивает рукой и проходит, как обычный человек, до угла улицы, а там, убедившись, что любопытствующих вокруг нет, скрывает себя от посторонних глаз и поднимается в подёрнутое дымкой небо. И пока внизу проплывают однообразные крыши, в голове впервые за века рождаются новые, спешащие налезть друг на друга строчки о недосягаемом звёздном свете, о необъятных чёрных дырах и — он пытается заткнуть эту мысль, но не выходит — о любви как о наивысшей форме сопротивления.

* * *

Хоть легенда о Фаусте в Средние века, хоть «Сверхъестественное» в современности — Доминику не надоедает изучать созданные людьми произведения о божественном и демоническом. Иногда наверняка случайная точность описаний пугает, но в основном он делает это, чтобы посмеяться. Люди, к примеру, думают, что демоны, а уж особенно ангелы, заняты всё время исключительно важным и возвышенным, и даже если позволяют себе какие-то человеческие приземлённые развлечения, то исключительно высокодуховные. Что-нибудь с приставкой «классический», а ещё лучше «античный». Доминик мог бы показать им стоящий на почётном месте в его квартире книжный шкаф, сверху донизу набитый детективами от Дойля до Несбё. В драку за оскорбление Агаты Кристи он, конечно, не полезет: статус всё-таки обязывает, да и к насилию он мало склонен, но презрительным взглядом одарит, будьте спокойны. Доминик мог бы рассказать, что по выходным любит прогуливаться в лондонских парках и радоваться каждой собаке, которую встретит: хоть гуляющей с хозяевами, хоть бездомной. Заводить свою он пока не решается, опасаясь, что забудет, что ей нужна еда, или что его призовут обратно на небеса, и её придётся оставить, но всё-таки мечтает об этом. Рассказывать про то, что после того, как в его жизни появились Мэтт, а потом и Крис, привычным стал еженедельный набег на бар, он, наверное, постесняется. Мэттью ничего бы не пришлось рассказывать: он взмахом руки пригласил бы присоединиться к нему за просмотром сериалов. Дома он втягивает в это занятие едва ли не против желания последнего, но, конечно, в итоге «искушение» (Мэтт продолжает так это называть, игнорируя протесты) проходит на ура. «Доктор Кто» нравится им обоим. «Игра престолов» отпугивает Доминика своей графичностью и печально реалистичной интерпретацией мировой истории, тогда как Мэтт не может от неё оторваться. Зато «Очень странные дела» заставляют Мэтта откровенно зевать, жаловаться, что он не воспринимает истории с главными героями-детьми, и то и дело уходить заваривать чай, а Дом смотрит сезон на одном дыхании и впервые за века рассматривает возможность заснуть на пару лет, чтобы не мучиться в ожидании следующего. Мэтт отговаривает и словно нехотя признаётся, что ему будет скучно. Доминик как-то в шутку спрашивает у Мэтта, не подкидывает ли он от случая к случаю идеи сценаристам, и тот подозрительно быстро уходит от ответа. А ещё — они могли бы попытаться объяснить, по какой причине двадцатилетие — смешная в своей микроскопичности дата, и всё же — своего знакомства они отмечают, сидя в полчетвёртого утра на крыше десятиэтажного дома Мэтта, свесив ноги с края и болтая ими в такт ритмам играющего из магнитофона The Dark Side of the Moon, и потягивая через трубочку кофе из «Старбакса». Квартиры на всех десяти этажах, кстати, принадлежат Мэтту, — результат плохой недели в мизантропическом настроении и вопрос нескольких вымышленных имён (среди которых, возможно, фигурировало, а может, и нет, «Джимми Хендрикс») и капли демонской магии. Магнитофон тоже принадлежит ему: Доминик, на удивление, со временем понимает, что Мэтт гораздо хуже него адаптируется к техническим новинкам. Если действительно задумываться о причинах, Дом вряд ли сможет ответить что-то внятное. Ему спокойно, свободно и хорошо. В шуме и суете, которые не прекращаются на улицах даже ночью. Бок о бок с демоном. Люди бы были, мягко говоря, в недоумении, но люди, как и всегда, не задерживают на них внимание. Начальство было бы в очень большом недоумении, но о чём начальство не знает, ему не вредит. У людей или у Мэтта Доминик нахватался таких крамольных мыслей?... — С тобой случается l'appel du vide? — Дом вздрагивает, погружённый в размышления, и переводит взгляд на Мэтта, пытающегося, кажется, наклониться как можно дальше вниз. — А? — Зов бездны, — повторяет Мэтт. — У людей бывает такое, я слышал. Когда им необъяснимо хочется прыгнуть с высокого здания или обрыва. Никогда не понимал, почему. — Ну, — Доминик тоже наклоняется вперёд, прищуриваясь на черноту асфальта, влажно поблёскивающего в свете фонарей от недавнего дождя, — возможно, если я буду очень долго смотреть вниз, то смогу убедить себя, что у меня закружилась голова, и упасть. Это считается? — Не думаю. — Тогда нет. Может, это потому, что мы-то не можем разбиться насмерть? Мэттью хмыкает, неуклюже разворачивается спиной к краю, закидывает ногу на ногу и даже слегка откидывается назад, беззаботно улыбаясь. — Знаешь, Крис хоть и говорит, что ты вообще на существо не от мира сего не тянешь, но ты безнадёжно себя выдаёшь. С Крисом они продолжают общаться — сколько уже лет — десять, пятнадцать? Детей за это время у него у него стало втрое больше. Дом иногда смотрит на складку у него между бровей и гадает, утроился ли и страх за их будущее, но внешне Крис почти всегда спокоен и уравновешен. Ни Мэтту, ни Дому не нравится, что приходится использовать на нём средней сложности внушение, чтобы он не замечал, что из них троих старше становится он один, но деваться некуда. — Чем выдаю? — Дом хмурится: вдруг и правда все эти годы он делал какую-нибудь нелепость на глазах у тысяч людей?... — Человек за двадцать лет хоть раз, да спросил бы, было ли больно, когда я упал с небес, — Мэтт невозмутимо отклоняется назад ещё дальше, но чуть не теряет равновесие, когда Дом толкает его в плечо. — Эй, эй, с крыши, конечно, несравнимо, но приятного мало. — Я думал, это для тебя больная тема, вообще-то. — Пожалуй. Но тебе можно, — Мэтт наконец-то сползает с края, ложится на спину и отводит взгляд. Пока Доминик обдумывает, что ему делать с таким беспрецедентным доверием и не поздно ли всё-таки проехаться на эту тему, Мэттью щелчком пальцев выключает магнитофон и начинает что-то напевать. Вопреки собственным словам, Мэтт не оставляет свои песни для очередной мировой катастрофы — то ли хочет делиться не только трагичным и надрывным, то ли муза посещает его теперь чаще. В любом случае Доминику нравится, особенно когда Мэттью ещё и играет на приобретённом в магазинчике Криса пианино. Иногда они перебрасываются шутками про запись альбома, но как-то в серьёзном настроении Мэтт равнодушно говорит, что своё время он упустил, и сейчас людей сложновато затронуть до глубины души, а на меньшее он не согласится. Доминику есть что на это возразить, и он надеется, что однажды соберёт свои аргументы в кучу и заставит Мэттью слушать, а Мэттью заставит слушать весь мир. А сейчас Мэтт длинными, протяжными нотами выводит что-то про город заблуждений, и Дом забывается, выпадает из реальности, слушая его и разглядывая море огней, мечущихся внизу, сколько хватает глаз. Эхо последней ноты ещё растворяется в воздухе, когда Мэтт рывком поднимается, в два шага снова подходит к краю, разворачивается и, раскинув руки, без колебаний падает, вытянувшись, словно струна. Доминик реагирует будто на инстинкте (которых у ангелов, как правило, нет) прежде, чем успевает хоть что-то подумать: прыгает вперёд следом, хватает за отвороты куртки и выпускает крылья в последний момент — они повисают в считанных дюймах над асфальтом. Ветер, полмига назад свистевший в ушах, кажется смазанным белым шумом, а где-то далеко на крыше снова начинает играть The Great Gig in the Sky. Мэтт крепко держится за его плечи, смотрит оценивающе с расстояния в ещё меньшее количество дюймов и нахально посмеивается. — Если это сейчас кто-то видит, то, наверное, подозревает, что грибы за обедом были не простые. Дом почти беззвучно ругается, не подумав, резко прячет крылья, и, конечно же, Мэтт падает на асфальт, а он — на Мэтта. — Ну и что это было? — М-м, — Мэтт неловко прокашливается. — Я всё-таки словил l'appel du vide? — казалось бы, за столько лет жизни французское произношение можно было натренировать до идеала, а у него даже приличным не назовёшь, честное слово. — Придумай что-нибудь получше. — Ладно, — Мэтт перестаёт смеяться, но в глазах безумный блеск остаётся. — Мне было интересно, как ты отреагируешь. — Доволен, манипулятор хренов? — Дом уже сам не уверен, играет он или и правда злится на Мэтта и на себя. — Какие выражения… — Да заткнись ты. — Безумно доволен. Они подаются навстречу друг другу одновременно и в поцелуе не сливаются, а буквально сталкиваются — неловко, неправильно, должно быть, смешно со стороны, немного зло и вот теперь это похоже на полёт с крыши и бешеный ветер в лицо, проносится в голове. Дом упирается ладонью в асфальт, чтобы не наваливаться на Мэтта, но тот бормочет в поцелуй что-то протестующее и тянет его на себя, прижимая ближе. Когда они отрываются друг от друга, Мэттью выглядит растерянным, словно отчаянно пытается спрятаться за привычной равнодушно-язвительной маской, но у него из головы напрочь вылетело, как это делать. Дом в глубине души очень надеется, что его плечи Мэтт продолжает судорожно сжимать по растерянности, а не из опасения, что Дом захочет уйти. Потому что у Доминика только последние капли благоразумия противятся идее пролежать на этой мокрой дороге ещё несколько часов. Суток. Лет. Он снова наклоняется ближе, прислоняется лбом ко лбу и шепчет: — Пошли заберём с крыши кофе и магнитофон, а потом к тебе, — покрутив в голове все возможные значения этой фразы, безнадёжно добавляет: — И ты сыграешь мне что-нибудь? Мэттью приподнимает (кажется, дрожащую, но это, должно быть, игра воображения) руку, проводит кончиками пальцев по щеке Дома к уху и заправляет за него прядь волос, едва касаясь. И улыбается — так, что Доминику впервые за это время очень легко представить его ангелом. Отвечает он тоже не слишком, если подумать, однозначно, но Дом верит — тоже впервые, — что Мэтт делает это не нарочно. — Буду играть, пока подо мной не развалится пианино.

* * *

Сутки спустя Мэтт снова падает с крыши — в заброшенном промышленном районе города. С глубокой раной от заговорённого и потому способного навредить даже демону клинка в боку. Вязкая кровь покидает тело ещё быстрее после удара об асфальт, смешивается с грязью на нём и становится отвратительного мутно-коричневого оттенка. В глазах темнеет. Какая неожиданность, внизу — и наверху, должно быть, тоже — посчитали, что поцеловавшиеся демон и ангел — проблема. И какая неожиданность, путь решения этой проблемы выбрали наипростейший. Самое страшное — это не конец. Самое страшное — то, что конца он, вероятно, никогда не увидит. А убегать вечно не выйдет даже в нормальном состоянии, а не истекая кровью. Но от людей Мэтт, наверное, нахватался за эти годы инстинкта самосохранения, и в ту же секунду, когда его преследователи приземляются рядом, дематериализуется. На хоть сколько-нибудь длинную дистанцию его, конечно, не хватит, но в пределах города — может быть, если очень повезёт. Времени подумать, не наведены ли там, куда он отправляется, защитные знаки от демонов, нет: приходится слепо доверять. Когда он валится на мягкий ковёр в квартире Доминика, он уже и правда почти слеп: только слышит панический вскрик и сквозь густую дымку наблюдает, как фигура в кресле отбрасывает на пол книгу и кидается к нему. — Мэтт! Господи, Мэтт! — беспорядочные прикосновения к плечам, голове, раненому боку. Он дёргается и шипит сквозь зубы. — Уходить. Тебе надо отсюда уходить. Сейчас, — чья сторона их засекла, неважно: другая неизбежно тоже в курсе. Пришли за ним, придут и за Домом. — Не двигайся, — хватка на плече неожиданно усиливается, а у Мэтта даже нет сил ответить, что он и так не собирался. — Не двигайся и не смей умирать. Солнечное сплетение накрывает едва заметно дрожащая ладонь, и Мэттью, несмотря на предупреждение, тут же инстинктивно пытается вырваться, но Доминик не пускает, и даже в таком состоянии, даже на грани потери сознания всё равно захлёстывает паника. Большинство рассуждений о чакрах, «энергетических центрах» тела, волшебных точках и ещё чёрт знает о чём Мэтта забавляют, но тут люди, наверняка совершенно случайно, зацепили кусочек истины: жизненная энергия демона (и, если на то пошло, ангела тоже), если он занимает человеческое тело, сосредоточена как раз там, где Доминик наверняка сейчас чувствует лихорадочную пульсацию под пальцами. А ещё — более уязвимого места на их телах нет. С должными знаниями навредить бы смог даже человек, что уж говорить об ангеле. И неважно, насколько сильно Мэтт доверяет Дому — тысячелетний инстинкт любой ценой защищать единственную брешь в безупречной броне сильнее. Но Мэтт настолько ослаблен, что Дому наверняка не составляет никакого труда подавлять жалкое сопротивление, и в итоге он бросает попытки: застывает, парализованный головокружением, ужасом и собственной беспомощностью. А в следующее мгновение боль от раны начинает утихать, и в голове проясняется, а внутри всё — будь силы, он бы прибил себя за эту формулировку — будто заливается солнечным светом, и для демона это что-то совершенно неправильное, и ещё неправильнее, что от этого он успокаивается. И взгляд выходит наконец сфокусировать на побледневшем Доминике. — Ты что творишь, — Мэттью, пока ещё с трудом двигаясь, пытается перехватить его руку. — Добрый самаритянин хренов, ты что творишь, ты сейчас сам отрубишься, прекращай. — Тихо, — Доминик пытается ему улыбнуться, но выходит натужно. Мэтт, подавляя стон, рывком садится и перехватывает его руки. — Да послушай же! Меня ранили свои! За тобой тоже придут — сейчас! — Я уже понял, — бормочет Дом, и теперь его начинает опасно клонить вбок. — Я осознавал, что будут последствия. Я готов. — Зато я, чёрт возьми, не готов! — Доминик закрывает глаза и не отвечает, и Мэтт безнадёжно встряхивает его за плечи. — Фаталист нашёлся… Ты ещё поживёшь, — выдавливает он сквозь зубы и кое-как поднимается на ноги. Он думает, что на телепортацию снова уйдут все силы, но «светлая» энергия, видимо, за эти годы стала работать как-то по-другому, потому что, материализуясь вновь на малолюдной улице, чувствует он себя вполне прилично. А может, дело в Доминике. Который тяжело наваливается на плечо и ошалело оглядывается по сторонам. — Где мы? — В чуть менее очевидном месте, чем наши квартиры. — Менее… Стой, — Дом пытается выпрямиться, — это что, магазин Криса? — Ну, на его дом с шестью детьми я всё-таки не решился, пусть они тебя и обожают, — Мэтт решительно направляется к ступенькам крыльца, но Дом неожиданно сильно вцепляется в рукав, не пуская. — Мы не можем. — На пару часов, только чтобы успеть прийти в себя! — Мэтт, мы не можем втягивать в это Криса. Что ты ему собираешься сказать, для начала? — Правду? И стереть потом память?... — Мы достаточно его обманывали, — морщится Дом. — Ещё и подвергать опасности не вправе, тебе не кажется? Проблема в том, что Мэтту тоже так кажется, а ещё больше — в том, что у него нет других идей. На миг очень сильно хочется завыть. А что, прохожие наверняка подумают, что очередной бедолага словил нервный срыв от переработок. Ад в своё время хорошо поработал над лазейками в трудовом законодательстве. — А что тогда делать? — он отворачивается от двери, и вместо воя выходит отчаянный хрип. — Смириться? Бегать, пока получится? — Они ведь не убьют нас, да? — голос Доминика предательски вздрагивает. — Да. В этом и ужас. Дом нервным жестом сдавливает виски, поднимает голову к начинающему темнеть вечернему небу и вдруг напряжённо хмурится. — Возможно, есть способ. Я читал… очень, очень давно и не уверен, что кто-то реально это делал. — Что угодно, Дом… — но Доминик жестом просит замолчать и резко оглядывается вокруг себя. — Наши, — одними губами произносит он. — Через полминуты будут здесь. Боже, куда нам… — Не трать силы, — обрывает его Мэтт и снова перехватывает за руки. По-хорошему, демонская сущность должна была отвергнуть ангельскую энергию, но работает — значит, работает, выбирать и удивляться сейчас не приходится. Поэтому он почти и не удивляется, когда после очередного перемещения сил будто вовсе не убывает. Сильный ветер тут же ударяет в лицо запахом соли и треплет волосы. Не ремонтированный с прошлого века и прошлого визита причал жалобно скрипит, вторя крикам чаек. На этот раз Доминик ориентируется почти моментально и даже, вопреки всему, ностальгически улыбается. — Тинмут? — Первое, что пришло в голову, — отмахивается Мэтт. — Какой способ? — Ну, — Доминик отворачивается к воде и, кажется, подбирает слова, — «менять департамент» можно ведь только в одну сторону, так? Ангела могут изгнать, но с демоном уже ничего не произойдёт и, — он виновато опускает взгляд, — искупление грехов, как с людьми, не работает. — Если ты задумал стать падшим и представить это как мою заслугу… — Заманчиво, но очень много причин, по которым может всё пойти не так. — Вот и хорошо, — Мэтт стискивает зубы: хорошего, конечно, мало, но такое сделать он Дому точно не позволит. — Так вот, я читал, что есть что-то вроде третьего пути… — Лимб — не то место, где я хотел бы провести остаток вечности, если честно. — Да прекрати перебивать! — Доминик поворачивается к нему, и они сверлят друг друга напряжёнными взглядами, а потом одновременно фыркают. — Извини, — выдавливает Мэттью сквозь смех и надеется, что это не начало истерики. Дом только качает головой, сгибаясь пополам над оградой набережной. Мэтт придвигается вплотную и опускает голову ему на плечо, щурясь на закат. Сколько у них времени, прежде чем кто-нибудь найдёт их снова? — Ну, и что ты там задумал, двойное самоубийство? — не сдержавшись, бормочет он, и Дом вдруг нащупывает и сжимает его руку. — Знаешь, недалеко от этого. — Знаешь, я уже даже так согласен. — В общем, по-видимому, если мы правильным образом совместим наши энергии, они взаимно нейтрализуются и отразятся. — И?... — И мы их лишимся. То есть, вроде как, станем людьми. Новый порыв ветра доносит до них мелкие брызги из залива, и в полёте они сверкают на солнце. С воды всё ощутимее тянет холодом, и Мэтт прижимается ещё плотнее. Время истекает и у дня, и у них, и как никогда жаль, что управление им в стандартный набор способностей не входит. — Мэттью. — Да. — Нас могут найти в любой момент, — Дом тянет его за прядь волос. — Скажи что-нибудь. — Банан. — Напомни, как я умудрился в тебя влюбиться? — Дом толкает его локтем в раненый бок и тут же меняется в лице, когда Мэтт охает. — Извини, извини, забыл. — Мы… — Мэтт запинается и переводит взгляд на мерно плещущиеся внизу волны. — Мы просто всё забудем, проживём человеческие жизни и… умрём тоже как люди? — Скорее всего. А, и приятный бонус: нас может закинуть в другое время. — Восхитительно. В какое? Прошлое? Будущее? — Ты ведь понимаешь, что никто и никогда не пробовал и я не в курсе? — Да. Но вопросы помогают мне не паниковать. — Сильно помогают? — Нет. Дом свободной рукой прижимает его к себе, и наверняка едва сдерживается, чтобы снова не поторопить, а Мэтт понятия не имеет, что ему делать. — Это ведь… сколько лет? Семьдесят-восемьдесят в современности, минус десять за каждый век назад? — Я ведь сразу сказал, что недалеко от самоубийства. — Мы друг друга знаем двадцать лет. — Вон там, за поворотом познакомились, — Дом машет рукой в сторону одинаковых белых кирпичных одноэтажек. Как будто вчера, хочет сказать Мэтт, но осекается — пытается посчитать, сколько раз они за это время виделись. Не так и мало выходит, да ещё поправка на то, что людям меньше свойственно на неопределённый срок выпадать из жизни и не общаться с близкими… Но кого он обманывает: мало и всегда будет мало. — Давай сделаем это, — выходит едва слышно, но их и разделяет ничтожное расстояние. — Ты готов? — …Нет. Но давай сделаем это и будем… Не знаю. Молиться. Что не попадём во времена чумы. Доминик тянет за воротник рубашки, заставляя поднять голову, и коротко, рвано, исступлённо целует, и так же резко останавливается, хотя что уж там — бороться с искушением и запрещать себе надо было раньше. Потом мягко отстраняет, встаёт напротив и берёт за руки, и Мэтт злится, что не может скрыть дрожь в своих. — Честно, я сам без понятия, что нужно делать, но мне кажется, надо попробовать что-то похожее на то, как я исцелил тебя. Мэтт кивает, теперь вместо заката разглядывая его отражение в глазах Дома. — Спасибо, кстати. И… увидимся в следующей жизни? — он приподнимает уголок губ, изо всех сил стараясь звучать уверенно. — Обязательно, — Доминик кивает спокойно, но голос выдаёт и его. Мэттью закрывает глаза и, когда чувствует уже знакомый прилив светлой энергии, направляет навстречу свою, созданную из боли, безответных вопросов и греховных порывов — ту часть себя, которую от Доминика хотелось держать как можно дальше, но иного выхода нет. Их силы сталкиваются, неуклюже пытаются одолеть друг друга, а потом, будто по скрытому сигналу, соединяются в гармоничную фазу и, перемешавшись друг с другом, снова наполняют их — подобно причудливому, ни на что не похожему потоку. У Мэттью в голове мелькает — получилось — а потом всё смешивается воедино: день их знакомства, Нью-Йорк, сплетённые пальцы, падение с крыши и поцелуй, вдохновение, невероятно вовремя пришедшее с новой мелодией и словами о путеводном свете, и, в последнюю секунду перед темнотой — я люблю тебя и пожалуйста, только не четырнадцатый век.

* * *

— Ховард! Эй, Ховард, ты заснул, что ли? — Дом вздрагивает, отвлекаясь от разглядывания кучки спортсменов на другом конце «Логова», и невпопад что-то отвечает товарищам, краем глаза продолжая поглядывать в ту сторону. Наверное, просто показалось лицо, которое он будто видел раньше, а может, там и правда тусуется кто-то отдалённо знакомый: трудно найти в их городке ещё не примелькавшихся людей, кроме как среди приезжих. Начинает накрапывать неприятный мелкий дождик, и Дом уже собирается предложить остальным пойти где-нибудь репетировать, но от тех ребят вдруг отделяется нескладная, угловатая фигура и пересекает небольшую полянку, приближаясь к ним. Да, именно это лицо Дом случайно выхватил взглядом, хотя этого парня совершенно точно не знает — и всё-таки в слегка безумных глазах чудится что-то узнаваемое, и почему-то к нему тянет, словно подсознание уверено, что они друг другу понравятся. — Привет, — парень, немного неловко одёргивая на себе спортивный костюм, подходит к нему. — Извини, что так внезапно, но ты — вы — круто играете, и я подумал, что ты можешь помочь мне с гитарой, — Дом продолжает слегка растерянно смотреть на него, а тот протягивает руку. — Я, кстати, Мэттью. Мэтт Беллами.