Salvator

«Скоро все закончится», — твердил себе Леви, стуча зубами от холода, плотнее заворачиваясь в провонявшую гнилью старую ветошь: «Еще немного, совсем чуть-чуть, надо просто немного потерпеть». Он облизал пересохшие губы и приоткрыл глаза: напротив, на топчане, еще лежали их тела, и воздух уже пропитал сладковатый запах разлагающейся плоти, который мешался со смрадом нечистот и гари, тянущимся с улиц — на краю города пылали чумные костры. Изабель сгорела за пару дней — счастливица. Фарлан сражался с болезнью, как герой, метался в лихорадке, но постоянно возвращался к нему, к Леви, приходя в сознание, даже когда его тело покрыли черные бубоны. Смотреть на страдания лучшего друга было невыносимо, а еще чертовски страшно, потому что Леви понимал — он следующий. Будет ли смерть милосердна к нему? Или заставит страдать так же, как и Фарлана: гнить заживо день за днем? Лихорадка накрывала с новой силой, и Леви вновь задрожал, но на краю ускользающего сознания успел услышать скрип рассохшейся старой двери и чью-то тихую поступь. Кто это? Чумной доктор, смердящий ладаном и розмарином, который погрузит их тела в повозку и увезет на Сан Исидро, где спасительный огонь поглотит их, превратит в пепел и прекратит страдания? А может, мародеры, безумцы, которые так отчаянно нуждаются, что не боятся даже черной смерти? Впрочем, красть здесь совершенно нечего, разве что серебряную дедушкину менору. Да кто ее купит в такое вот время? Леви почувствовал легкое прикосновение к щеке и с трудом разлепил веки, пытаясь сфокусировать взгляд. «Неужели я удостоился того, что сам ангел спустился за мной с небес? Я не был ни безгрешен, ни благочестив, чтобы смерть моя явила столь прекрасный лик», — так думал Леви, всматриваясь в лазурно-синие глаза склонившегося над ним человека. — Наконец-то ты пришел за мной, — просипел он, окончательно проваливаясь в темное забытье. Кошмары терзали Леви: гарпии, рвущие плоть, горы оживших чумных трупов, что тянули к нему покрытые струпьями руки. Но всегда приходил он — его голубоглазый ангел-хранитель, — разгонял мрак, приносил облегчение и покой, и демоны оставляли Леви. Резкий запах уксуса и влажные прикосновения к коже привели в чувства. Леви открыл глаза и увидел своего спасителя, сидящего у его кровати с тазиком воды и губкой в руках. Впервые за долгое время туман в голове рассеялся, но прошлое казалось неясным сном, кошмары и реальность так тесно переплелись, что Леви по-прежнему не понимал, где он и что произошло. — Я ведь не умер, верно? — тихо спросил он. — Нет. — Ты спас меня. Зачем? Мужчина проигнорировал этот вопрос, встал, налил воды из металлического кувшина и протянул Леви. — Тебе нужно больше пить и восстанавливать силы. — Постой, как тебя зовут? — Эрвин, — ответил его ангел, выходя за дверь. — Постарайся поспать. Леви откинулся на подушку, прикрывая глаза. Из коридора доносились голоса, и он прислушался, пытаясь понять, о чем идет речь. — Зачем ты вообще притащил его сюда? — Господь велел нам помогать страждущим, разве не поэтому мы выбрали этот путь? — Леви без труда узнал глубокий баритон своего спасителя. — А если ты ошибся, и это все-таки чума? Мы передохнем тут как мухи! Он заразит нас всех. — Это не чума. На теле ни единой отметины, это просто лихорадка, голод и обезвоживание. Где же твое милосердие, брат? — Он марран, верно? — Какая разница? Все мы — твари Божьи. Кто сказал, что жизнь иудея стоит меньше жизни католика? — Эрвин, ты ходишь по тонкому льду. То, что ты говоришь — ересь. Я сделаю вид, что не слышал этого. Когда Дариус вернется из Рима, ты сам объяснишь ему, что в монастыре делает этот еретик. — Это мое бремя, оно не коснется тебя, брат, даю слово. «Я в монастыре, — понял Леви. — Мог бы и сразу догадаться», — укорил себя он, вспоминая потертую рясу человека, спасшего его. Леви натянул одеяло до подбородка — хотелось спрятаться, исчезнуть, потому что чувство вины растекалось по венам едкой кислотой. «Зачем, зачем он вытащил меня оттуда?» — спрашивал себя Леви, понимая, что одним своим существованием ставит своего спасителя под удар. Он был не просто марраном, выкрестом: вся его семья втайне продолжала исповедовать иудаизм. Богатство его деда обрекло семью на погибель. Он кредитовал слишком многих, в том числе и святую католическую церковь. Она не могла простить такого унижения, и потому нечего удивляться, что дед закончил в инквизиторских подвалах. А вот дядя Кенни оказался умнее. Он крестил всю семью, даже умирающую от чахотки сестру, «дабы душа ее обрела покой в загробном царстве». Сызмальства он заставлял Леви учить молитвы на латыни и притворяться ревностным католиком, но каждую пятницу после заката плотно задергивал шторы, чтобы встретить Шаббат, зажечь свечи и преломить халу. И дело было не в вере, не в том, что Яхве так уж сильно отличался от Христа, нет. Дело было в гордости, самоопределении, внутренней справедливости, потому что их язык, их молитвы, их история были тем единственным, что святая католическая церковь не могла у них отобрать. Днем Кенни был кроток, как агнец, не пропускал ни одной мессы и неистово бил поклоны, а ночами растворялся во тьме узких проулков, ведомый жаждой мщения. Мрачным жнецом прозвали Кенни церковники, так и не разгадав, кто прячется под черным балахоном. А однажды он просто исчез, но к тому моменту Леви уже знал все необходимое, чтобы выжить. Эрвин приходил несколько раз в день, отпаивал горькими травяными отварами, обтирал губкой, спрашивал о самочувствии. Он так сильно отличался от всех церковников, которых прежде знал Леви: не читал над ним молитв, не осенял крестными знамениями, не стращал адскими муками, которые ждут его после смерти, и Леви был в смятении. Едва окрепнув, первое, что он попытался сделать, это сразу же покинуть обитель, но Эрвин лишь покачал головой: — Тебе некуда идти: все порты заблокированы, в деревнях тебе не будут рады, а город теперь на карантине — даже мы больше не можем возвращаться туда. Тебе придется переждать эпидемию здесь. — Как я могу отблагодарить тебя? Назначь мне послушание. Я не могу даром есть ваш хлеб. — Ты еще слишком слаб, но я подумаю, что можно сделать. Леви уверенно шел на поправку и потихоньку осваивался, изучал порядки обители, знакомился с братьями и не переставал удивляться, какие разные лики может являть святая католическая церковь. Прежде он привык видеть в церковниках лишь врагов, тех, перед кем всегда приходилось носить маску и скрывать свои истинные чувства, но Эрвин был совершенно другим. Леви тянуло к нему, как магнитом. А в памяти то и дело всплывал образ ясноглазого ангела, которым Эрвин явился перед ним в их первую встречу. Другие братья тоже вызывали любопытство: внимательный от природы, Леви не мог не заметить раскола внутри этого маленького и закрытого сообщества. Для себя он разделил жителей обители на два лагеря. Одни — те самые ревностные католики, которые всюду видели еретиков и грешников, безупречные фанатики, горящие огнем «истинной» веры. Именно таких Леви терпеть не мог, видел их насквозь и потому безошибочно определил их лидера — Найла, не старого, но уже седеющего мужчину с жидкой бороденкой и цепким, злым взглядом близко посаженных глаз. Другая группа, куда более малочисленная, собралась вокруг Эрвина: высокий молчаливый Майк, юркий и суетливый брат Ханджи, который не расставался с книгами, да еще несколько монахов, которые не спешили представляться Леви. Тем не менее, у него было четкое ощущение, что жизнь общины держится на плечах именно этих людей — пока остальные неистово молились в своих кельях, били поклоны и перебирали четки, они организовывали быт: работали в трапезных, ухаживали за монастырским огородом, переписывали книги в библиотеке и делали еще тысячу вещей. Леви держался особняком, старался быть тихим и незаметным, не привлекать к себе лишнего внимания. Впрочем, почти все братья игнорировали его, относились к нему с опаской, так же, как к черному монастырскому коту, которого вопреки суевериям не трогали — Эрвин запретил, обосновав это тем, что и это тварь Божья, что ей свое место и без нее крысы и мыши станут их наказанием. Единственным исключением был брат Ханджи, который охотно рассказывал обо всем. От внимательного взгляда Леви не могло ускользнуть, как близки эти двое. Эрвин и Ханджи постоянно обсуждали что-то, работали вместе в саду, изучали свойства трав, спорили над трудами великих богословов, и неожиданно для себя Леви чувствовал ревность. Он хоть и ощущал себя здесь чужаком, но почему-то отчаянно хотел стать для своего спасителя особенным человеком, таким же, как Ханджи, чтобы и с ним Эрвин мог обсудить что-то важное. И потому он неотступной тенью следовал за конкурентом, пропадал вместе с Ханджи в библиотеке и сыпал вопросами: — Зачем вы добавляете в воду щелочь и золу, когда убираете в кельях? От нее трескаются руки и грубеет кожа. И, воодушевленный тем, что может поделиться своими знаниями, Ханджи пускался в объяснения об особых свойствах этих веществ, об их пользе и возможных способах применения. Для Леви словно открывался новый мир. Он был грамотен и знал испанский, итальянский, иврит и, конечно же, латынь — Кенни позаботился о том, чтобы племянник мог сойти за ревностного католика. Он читал труды богословов, заветы и молитвенники, но, общаясь с Эрвином и Ханджи, понимал, как глубоко невежественен, потому что они разбирались в ботанике, медицине, умели зрить в корень и видеть суть. Брат Ханджи был самым странным: его жажда новых знаний граничила с одержимостью, и, похоже, Эрвин был единственным человеком, способным разделить его страсть. Ханджи практиковал самую жесткую аскезу: раз в месяц он запирался в своей келье, постился, молился и не говорил ни с кем. В такие дни Леви было особенно трудно — кроме Эрвина, Ханджи был единственным, кто не шарахался от него, как от чумы. Он спасался книгами, работой в саду, но понимал, что его непреодолимо тянет к Эрвину. Любой повод для разговора был хорош, и иногда, в который раз пристав с какой-нибудь мелочью, Леви ловил тень лукавой улыбки в лазурных глазах, словно Эрвин давно все понял. Леви помнил первое причастие в монастыре, помнил, как принял облатку и впервые прикоснулся губами к его руке. Тогда он не понял, был ли тот катарсис божественной, религиозной природы, или же странные ощущения во всем теле — просто эхо болезни и пережитых потрясений. Но теперь, спустя столько времени Леви понимал — дело было в Эрвине. Почему-то, когда он находился рядом, мир становился ярче — будто протирали мутное стекло. Это было совершенно новое, незнакомое и пугающее чувство: ни один человек прежде не вызывал у Леви таких эмоций. А может, дело было в том, что Эрвин и вовсе не был человеком? Во всяком случае, для Леви. Для него он был спасителем, ангелом, спустившимся с небес, своим крылом отгородившим от чумы и смерти. И потому даже случайные прикосновения Эрвина вызывали в нем почти религиозное благоговение, заставляя все внутри вибрировать от напряжения. Но больше всего Леви любил дни, когда Эрвин, Ханджи и Майк брали его с собой за стены монастыря — помогать больным в деревнях, собирать ягоды, грибы и травы, вязать охапки хвороста. Другие братья предпочитали отсиживаться внутри аббатства, страшась чумы и внешнего мира, но только не они. Леви с восхищением глядел на то, как брат Ханджи ловко перевязывает руку фермеру, поранившемуся острым серпом, как сочувственно и вовлечено выслушивает последнюю исповедь умирающего Эрвин, как суровый и молчаливый Майк латает крышу немощной старухе. Все они приносили людям свет и надежду, даже в такие темные времена. Возможно, впервые в жизни Леви увидел в церковниках не жадных стяжателей, не одержимых фанатиков, а людей, полных человеколюбия и сострадания. Каждый раз, когда они возвращались, Эрвин отправлял всех в баню, а одежду велел кипятить в огромных котлах во дворе. Леви недоумевал, зачем это нужно, но Ханджи, как и всегда, охотно объяснил: — Огонь очищает. Такая вода — как жидкий огонь, она уничтожает миазмы и бережет нас от чумы. Время шло, и Леви уже чувствовал себя своим в этом, как ему когда-то казалось, чуждом мире: радовался мелочам и умел находить прекрасное в обыденном. Прошлое — его вера, ювелирная лавка дяди, семья, друзья, Фарлан и Изабель, — оказалось словно запечатанным в далеком сундуке его памяти, словно это все было не с ним. Леви чистил коровник, когда услышал, как скрипнула дверь и два силуэта скользнули внутрь. Он шагнул назад, прячась в тени — не хотелось лишний раз сталкиваться с братьями. Пусть берут, что им нужно, а он продолжит работу. — От Дариуса не было вестей уже несколько месяцев. Он не вернется, — Леви без труда узнал голос брата Найла. — Подожди, ты намекаешь, что… — Я не намекаю, а говорю прямо: обители нужен новый настоятель. Старик не вернется. Господь уже прибрал его. — Но нам нужно разрешение ордена... — слабо запротестовал оппонент Найла. — Разуй глаза, Кит, — до Леви наконец-то дошло, кем был второй собеседник, — по всей Испании свирепствует чума, связи с другими городами почти нет, даже если бы орден и хотел уведомить нас о судьбе Дариуса — они просто не в состоянии этого сделать. — Тогда ты должен возглавить нашу общину. — Не все так просто, друг мой… Эрвин. Старик хоть и благоволил ему, но держал в узде, а теперь посмотри, во что превратилась наша обитель. Ханджи совсем спятил. Ты видел, чем они занимаются? Препарируют лягушек и крыс. Мерзкие некроманты. Еще и этот жиденок… — Мы можем просто убрать его. Ни у кого не вызовет подозрений, если один из братьев умрет от лихорадки. Тем более Эрвин — он продолжает таскаться по деревням и лечить больных. — Нет. Хочешь сделать из него мученика? Мы должны выкорчевать эту заразу с корнем. Он отравляет разумы других братьев, и вместо молитвенников и заветов они изучают богопротивные колдовские книги, которым в монастыре не место. — Я не понимаю, к чему ты клонишь. — Доминиканский орден за такое уже давным-давно осудил бы его как еретика. — Ты… хочешь просить помощи наших врагов? — Они не враги нам: мы все служим Господу. Но только святая инквизиция в силах избавить нас от этой скверны. — Что ты собираешься делать? — Писать брату Магату. Доказательств у нас достаточно, а этот жиденыш — самый веский аргумент. — Благослови тебя Бог, брат. Я на твоей стороне. — Аминь, — отозвался Найл и, подхватив полы рясы, исчез за дверью. Леви привалился к стене, чувствуя, что сердце вот-вот выпрыгнет из груди. Его мутило, кровь шумела ушах, а все тело будто заледенело. «Они хотят убить его, отдать в лапы палачам из доминиканского ордена! Я должен, должен предупредить Эрвина обо всем!» — стучало в голове Леви. Самым ужасным было то, что он чувствовал — это его вина, это его появление в обители нарушило хрупкое равновесие сил и поставило Эрвина под удар. «Он умный. Он сильный. Он знает все лучше всех. Он что-нибудь придумает, главное успеть предупредить его», — бормотал Леви в поисках Эрвина, но тот словно сквозь землю провалился. Леви метался по монастырю, словно запертый в клетке зверь, пытаясь унять разрастающуюся в груди панику, когда брат Ханджи ласково окликнул его: — Все в порядке? Ты выглядишь… странно. — Где Эрвин? — Отправился в ближайшую деревню и будет лишь к вечеру. Я могу тебе чем-то помочь? Леви лишь неопределенно мотнул головой и поспешил удалиться: объясняться с Ханджи — последнее, чего он сейчас хотел. Решение пришло само собой, и он отправился в западное крыло, туда, где были кельи старших братьев. Без труда нашел он скромную обитель Эрвина: жесткая кровать с матрасом, набитым прелой соломой, деревянное распятие на стене да узкая скамья для молитвы. Взгляд Леви упал на четки, лежащие в изголовье. Машинально он взял их и принялся перебирать, повторяя слова, знакомые с детства: — Pater noster, qui es in caelis, sanctificetur nomen tuum. Adveniat regnum tuum... Первый раз молился он по-настоящему, всем сердцем, отчаянно желая, чтобы слова его дошли до небес. Пусть его Бог не слышит его, но, может быть, услышит другой — Бог, которому молится Эрвин. Услышит и спасет его. Леви сидел на полу, привалившись к стене, в каком-то странном трансе, повторяя и повторяя молитву, и потому даже не заметил, как вместе с сумерками на пороге появился его спаситель. — Леви? Что случилось? — встревоженно спросил Эрвин. — Я должен кое-что тебе рассказать, но так, чтобы нас никто не услышал. — Не волнуйся, все братья сейчас на всенощной. Тебя кто-то обидел? — Эрвин опустился на кровать рядом с сидящим на полу Леви. — Ты в опасности. Найл и другие братья готовят заговор против тебя. Тебе надо бежать! — Леви сидел в ногах Эрвина, судорожно вцепившись в полы его рясы. Но Эрвин лишь улыбнулся и ласково погладил его по волосам. От этого жеста все внутри Леви зарокотало. Он поднял взгляд, отчаянно всматриваясь в лазурно-синие глаза, в которых было столько доброты, мудрости и понимания, словно Эрвин знал и видел что-то такое… недоступное обычному человеку. — Пожалуйста, беги из монастыря! Тебя спрячут в деревнях, ты сделал для их жителей столько хорошего, — умолял Леви. — Нет. Мое место здесь. А вот тебе и Ханджи действительно лучше укрыться в деревне. Ты больше не чужак для них. — Я тебя не оставлю, — горячо бормотал Леви, утыкаясь Эрвину в колени. — Почему, почему ты не хочешь уйти? — Это мой дом. Мой выбор и моя судьба. Все в руках Господа, и моя жизнь — тоже. Я буду делать, что и прежде — служить ему и людям, что бы ни случилось. Сердце Леви разрывалось от боли, от страха за самого дорогого, самого важного человека на свете. Он поднял на Эрвина заплаканное лицо и почувствовал легкие прикосновения холодных пальцев, что собирали его слезы. — Это все из-за меня. Не приведи ты меня в монастырь — ничего бы не было. Брат Найл не нашел бы иного повода сгубить тебя. — Неправда, — тихо прошептал Эрвин. — Я сам сгубил себя, но... иногда мне кажется, что ты был послан мне как величайшее искушение. И прежде чем Леви успел что-то сказать, Эрвин наклонился к нему и притянул к себе, нежно сцеловывая соленые дорожки с его щек. Леви почувствовал себя как в лихорадке — все тело обдало жаром, а в легких словно не осталось воздуха. Не понимая, что творит, он обвил руками шею Эрвина, увлекая в горячий влажный поцелуй. Поцелуй со вкусом слез, со вкусом отчаяния и надежды, первый в жизни Леви и, возможно, последний в жизни Эрвина. У этого поцелуя был сладостный аромат плода из райского сада, и оба вкусили его. И это совершенно новое, незнакомое для обоих чувство стоило всего, стоило потерянного Эдема. Леви вжимался в Эрвина изо всех сил, ему хотелось прорасти в него, раствориться, стать его частью и никогда не покидать. Он не понимал, что происходит с его телом, его трясло, волны мучительного удовольствия накрывали одна за другой. И наконец что-то произошло — внутри как будто опрокинули сосуд, до краев наполненный наслаждением, и Леви почувствовал липкую влагу на бедрах. Он вскинулся и испуганно посмотрел на Эрвина, но тот лишь ласково гладил по волосам, нашептывая тихое: «Все хорошо, ничего страшного не случилось», снова и снова прижимая его к себе. Леви хотелось, чтобы это мгновение длилось вечно. Еще никогда в жизни он не чувствовал себя таким полным, таким целым и правильным. Счастье топило сердце, как весеннее солнце мартовский снег, смывая с него все тревоги и печали. Но все же… брат Найл не давал ему покоя. — Я должен идти. Не нужно, чтобы они видели тебя со мной. Я и без того ставлю тебя под удар, — пробормотал Леви, выпутываясь из кольца рук. — Иди, Господь все управит. На пороге Леви не выдержал и оглянулся: его ангел, его спаситель сидел на своей кровати, понурив плечи, сложив крылья. И было в нем столько смирения и в то же время внутренней силы, что Леви в очередной раз пробрала дрожь. Нет. Эрвин не покинет монастырь, не будет бежать от своей судьбы, а он не покинет Эрвина, останется с ним до самого конца, что бы ни случилось. С этого дня все неумолимо изменилось. Реальность заиграла для Леви новыми красками. Ему больше не нужно было искать повода остаться с Эрвином наедине. Напротив, тот сам приглашал его собрать вместе хворост для монастырских нужд или искупаться в Кабальясе. И в эти мгновения, когда они оставляли обитель и вдвоем исчезали в чащобе, мир будто переставал существовать, и оставались лишь они двое. Леви не был искушен в подобных вещах, но его тело словно само знало ответы на все вопросы. Он действовал интуитивно и никогда не ошибался. Ему нравилось слышать, как с губ Эрвина срывались тихие стоны удовольствия, когда тот брал его торопливо, безудержно, загнув где-то на берегу. Нравилось лежать с ним в обнимку после: опустошенными, изнуренными этой страстью. Нравилось слушать про далекие неизведанные земли, которые лежат по ту сторону моря. Это был его рай, и Леви наслаждался каждой минутой рядом с Эрвином. Он знал, что их связь — противоестественная и богопротивная, но никак не мог понять, как эти невероятные, глубокие и сильные чувства, которые он испытывает, могут быть неугодны Богу. — Мы обрекли наши души на вечные адские муки? — как-то спросил Леви. — Не знаю, — честно ответил Эрвин. — Иногда я думаю, что в загробной жизни ада нет, есть только на земле, и он нас ждет. Слова Эрвина оказались пророческими. Леви снились кошмары: как под покровом ночи врываются в обитель люди с факелами, набрасываются на него, Эрвина и Ханджи, вяжут по рукам и ногам. В его голове это всегда происходило неожиданно, стремительно и слишком драматично. Он кричал, рвался к Эрвину в этих снах, просыпаясь в холодном поту и дыша, как загнанный бегун. Но день, когда в монастырский двор хлынули доминиканцы в черных своих рясах, был совершенно обычным. В первый момент Леви хотел броситься в библиотеку, где Эрвин корпел над архивами, но внезапно осознал — то, чего он так сильно боялся, все-таки произошло, и уже ничего нельзя сделать. Он не мог пошевелиться и словно в трансе наблюдал, как черные братья выводят Эрвина во двор и сажают в телегу. Леви бросился наперерез, но Найл остановил его жестом: — С тобой будет отдельный разговор. — Куда вы его везете? — Брат Эрвин — католик, его ждет церковный суд. А тебя, Иуда, мы отдадим горожанам, — и, отвернувшись, коротко приказал: — В темницу его. Леви схватили под руки и потащили внутрь монастыря. Он вырывался изо всех сил, рычал, словно раненый зверь — им даже не дали попрощаться. Эта ночь стала самой длинной в жизни Леви. В голове мелькали картины одна страшнее другой — он слишком хорошо знал, на что способна святая католическая церковь в своей фанатичной борьбе с еретиками. Леви не боялся смерти — он знал, что должен был умереть еще несколько месяцев назад в убогом домишке на окраине Альмонте. Только чудо отмерило ему еще немного, и имя этому чуду было — Эрвин. И лишь за него сейчас рвалось и обливалось кровью сердце. Еще издалека услышал он приглушенные, но хорошо знакомые голоса Найла и Кита: — Он так и не признался? Разве доказательств недостаточно? — Им нужна его подпись, без этого аутодафе невозможно. — Почему ты не хочешь оставить все так, как есть? Ты убрал его с дороги — обитель теперь твоя. Он сгниет заживо в подвалах инквизиции, они никогда его не отпустят. — Ты что, не понимаешь? Я хочу преподать урок всем еретикам, хочу, чтобы наши братья, жители ближайших деревень, увидели и узнали, с кем якшались все эти годы! — И что ты собираешься делать? — Нам вновь поможет мальчишка... Лязгнул замок, и яркий свет факела ослепил Леви. — Собирайся, ты предстанешь перед церковным судом. — Но ведь… — Ты католик, хоть и выкрест. Даже твоя жалкая душонка имеет право на спасение, — на лице Найла играла злорадная усмешка. Во внутреннем дворе пылали костры — то жгли неугодные доминиканцам книги. Еще не все они покинули обитель. Краем глаза Леви успел заметить брата Ханджи — он стоял меж двух монахов, вперившись взглядом в огонь, и по лицу его катились слезы. Найл решил разом избавиться от всех, понял Леви, когда его, Ханджи и еще нескольких монахов, симпатизировавших Эрвину, погрузили на телегу. К городу подъехали глубоко заполночь. Доминиканский монастырь так сильно отличался от их скромной обители: он был больше, выше, с изысканными барельефами, обличающими грешников и адские муки, что их ждут. Все вокруг внушало благоговейный страх, заставляло почувствовать себя маленьким и жалким. Черные братья грубо стащили их с повозки и увлекли за собой в мрачные подвалы, защелкнули кандалы, бросили на всех краюху плесневелого хлеба и удалились. Где-то там, в глубине коридоров, тревожно плясал огонек далекого факела. Леви не до конца понимал, что происходит и почему он оказался тут, с другими братьями. Почему от него до сих пор не избавились? — Ханджи? — тихо позвал он. Безответно. Кто-то из братьев тихо молился, кто-то проклинал судьбу, кто-то всхлипывал. Лиц в этой темноте было не разглядеть, но Леви был уверен — Ханджи тут нет, он бы точно отозвался. Значит, его уже увели. Леви не понимал, сколько он уже тут. В этой промозглой и сырой темноте время отмерялось лишь визитами монахов, которые уводили одного из братьев, оставляя остальных в потерянном мрачном безумии. Сознание ускользало, Леви то проваливался в сладкие грезы, где вновь был залитый солнцем луг и серебристый Кабальяс, где рядом был Эрвин, то снова возвращался в реальность, в провонявшую плесенью темницу к крысам, голоду и страданиям. Когда очередь дошла до него, Леви уже было наплевать. Но стоило только церковному священнику задать первый вопрос, а Леви услышать такое знакомое имя, как он вскинулся и прежняя решимость вернулась к нему. — Признаете ли вы, что брат Эрвин был лидером еретиков, укрывшихся под сенью францисканского братства? — Нет. — Признаете ли вы, что состояли в богопротивной содомитской связи с братом Эрвином. — Нет. — Признаете ли вы… — Нет. Нет. Нет. Нет. Он не опорочит его имени, не даст им ни единого повода. И даже когда один из священников кивнул другому, и Леви раздели до рубахи, крепко перевязав за спиной руки и вздернув на дыбе, он продолжал твердить свое «Нет. Нет. Нет». Казалось, это не закончится никогда — перед глазами был красный туман, и Леви совсем уже не понимал вопросов, но продолжал повторять «Нет». Лишь однажды, в момент короткой передышки меж пытками, ему как-будто бы показалось, что в самом дальнем углу допросной он увидел его — своего спасителя, своего ангела. Изможденное, осунувшееся лицо, но такие знакомые голубые глаза, полные боли и сострадания. Но это был лишь морок, наваждение, потому что в следующий миг инквизитор в очередной раз прижег плоть каленым железом, превращая Леви в воющее, скулящее от боли ничто. Он кричал, срывая глотку, проваливался в спасительную темноту и снова приходил в себя, но его «нет» было единственным, что они могли услышать. Это «нет» стало хрупкой соломинкой, маяком, что не давал окончательно провалиться в безумие. И даже когда все закончилось, и безвольное, искалеченное тело Леви бросили на гнилую солому, он продолжал шептать свое «нет». — Сегодня всем вам вынесут приговор, — на пороге его камеры появился один из черных братьев и, бросив на пол рубаху, приказал: — Надень это. Босыми их вели к площади через весь город. Леви даже не поднимал глаз, понимая, что это конец. Отчего-то не было страшно, а в голове звучал голос Эрвина: «В загробной жизни ада нет — есть на земле». И эта мысль лишь придавала сил. «Скоро все закончится», — повторял себе Леви, совсем как когда-то: «Еще немного, совсем чуть-чуть, надо просто немного потерпеть». Толпа гудела, как сотни оводов в жаркий день, выкрикивала проклятия и поносила еретиков: — Это вы, богохульники, навлекли чуму на всех нас! — Сжечь еретиков! Глава доминиканского ордена стоял на эшафоте, зачитывая приговор и накладывая епитимию на «заблудших братьев», а за его спиной было приготовлено костровище. И Леви было странно не слышать ни одного приговора — посты, изгнания, посты… Стоило ли ради этого собирать такую толпу? Когда очередь дошла до него, брат Магат прочел молитву и почти ласково погладил по голове: — Ты — заблудшая овца, ты слишком молод и запутался в своих суждениях. Христос велел нам прощать и быть милосердными. Пять лет ты должен провести в изгнании, в покаянии и молитвах. И коль искренне раскаешься ты, святая католическая церковь вновь примет тебя в свое лоно. — Нет, — только и сумел вымолвить Леви, но его слова поглотил гомон толпы. «Но для кого тогда костер?» — судорожно металось в голове, но его уже подталкивали с эшафота, чьи-то руки утягивали вглубь толпы, а знакомый голос тихо шепнул: — Идем скорее отсюда. — Ханджи?! — и Леви был уже готов дать увлечь себя в узкие проулки, как внезапно остановился. — Что с Эрвином? Брат Ханджи скривился, как от боли, и словно ответом на его вопрос сзади прогрохотал голос доминиканца, перекрывая шум толпы: — Но есть те, над кем не властна католическая церковь. Мы передаем брата Эрвина в руки светского суда. Толпа взревела, и Леви замер как вкопанный. Вырвававшись от Ханджи, который буквально вцепился в него, он двинулся ближе к эшафоту. Малый рост не позволял увидеть многое, но толпа уже несла Леви, ведомая жаждой зрелищ. Наконец ему удалось разглядеть Эрвина. Тот стоял в белой своей рубахе, гордо расправив плечи, возвышаясь над всеми, глядел перед собой так, словно видел и знал то, что недоступно обычному смертному. Спокойно и смиренно позволил он палачу привязать себя к столбу и даже не опустил взгляда, когда тот поливал его ноги маслом. «Посмотри на меня, посмотри на меня, посмотри в последний раз», — твердил про себя Леви, не в силах оторвать взгляда от своего ангела. И будто ответом на его молитвы Эрвин окинул взглядом толпу и безошибочно выхватил из нее Леви, но уже через пару мгновений лицо его заволокло черным дымом, а толпа взревела с новой силой, поглощая мучительный предсмертный вскрик приговоренного. Леви смотрел, но ничего не видел — глаза застилала пелена слез. Это он должен был быть на костре, не Эрвин. Сердце рвалось от боли и несправедливости. Единственное, чего хотелось — уничтожить их всех: мерзких лицемерных церковников, что прикрывались именем Христа, когда творили свои злодеяния, оскотинившийся люд, что орал и улюлюкал, глядя на чужие страдания, и в особенности брата Найла, что устроил все это. И даже когда все закончилось, а толпа начала расходиться, Леви все стоял, не в силах заставить себя пошевелиться. — Пойдем, мы должны убраться из города до рассвета, — Ханджи потянул за рукав, но Леви грубо оттолкнул его, направляясь к эшафоту. — Что тебе нужно, еретик? — сплюнул стражник, глядя на Леви. — Пришел за рукой страстотерпца, колдун? Проглотив обиду и кипящую внутри ненависть, со всем смирением, на какое был способен в тот миг, Леви тихо вымолвил: — Позволь мне взять немного праха. И, загребая в кулак еще теплую золу, Леви поклялся себе, поклялся Эрвину, что отомстит. Все было как в тумане. Ханджи буквально тащил его на себе. Они куда-то ехали, шли вдоль дорог. Леви пришел в себя лишь в какой-то странной лачуге в одной из знакомых деревень. Хозяйка натаскала воды, позволив им вымыться и переодеться. Когда брат Ханджи вышел к нему в женском платье, Леви потерял дар речи, и внезапно все то странное, что было в его поведении, даже его ежемесячная аскеза, обрело новый смысл и нашло свое объяснение. — Ты… — выдохнул Леви. — Да, — тихо ответила Ханджи. — Я много лет скрывалась, но сейчас это уже не имеет смысла, напротив, лишь сыграет нам на руку. Прикинемся мужем и женой и сядем на корабль до новых берегов. — Но как? Зачем? — Это был единственный шанс получить хоть какое-то образование. Я прикинулась братом, когда пришла в монастырскую школу, и все эти годы жила под его именем. У меня не было выбора. — И Эрвин об этом знал? — Единственный. Леви молчал. Слишком много обрушилось на него в последние дни. — Эрвин пожертвовал собой ради нас. Он подписал показания лишь на условии, что остальных отпустят. Его заставляли смотреть на мучения каждого... особенно на твои. Мне лишь чудом удалось откупиться и бежать. И потому мы должны жить, должны искать правду, служить людям. — Я хочу отомстить. — Он не желал бы этого. Поедем со мной к новым берегам. Я знаю, он и тебе говорил о них. Вспомни, каким был Эрвин — всегда им двигала жажда знаний, желание сделать мир лучше. Как и нами с тобой. — Мною — нет. Я жил ради него. — Тогда живи ради его мечты. Слова Ханджи словно ледяной водой окатили пожар ненависти, что полыхал в груди, оставляя лишь пепелище. Да, его ангелу было бы горько узнать, что он спас Леви лишь для того, чтобы умножать страдания и боль. Он не хотел становиться таким, как Кенни. Ханджи права — Эрвин действительно всегда мечтал о новых землях, загадочных мирах, лежащих по ту сторону моря. И он увидит их, увидит, потому что их увидит Леви, потому что Леви принесет его туда, принесет в своем сердце. Леви поднял на Ханджи глаза и тихо спросил: — Когда отплывает корабль?