Я чувствую тебя / I feel you

Изуку снятся воспоминания. Это последствия операции по спасению Кацуки. Все пошло не так, как планировалось. Обычно спокойное и объективное восприятие реальности Изуку было затуманено в тот момент, когда Кацуки предстал перед Учителем*, и даже благонамеренные, но в то же время раздражающие слова Тодороки и Яойорозу, или холодная дрожащая рука Ииды на его плече, или намерения Киришимы остановить его были недостаточны, чтобы помешать ему побежать к ним и попытаться предотвратить самую ужасную битву, в которой он когда-либо участвовал в своей подростковой жизни. Глубоко внутри он знал, что своими безрассудными поступками он подводил многих людей, но в тот момент он думал лишь о спасении Кацуки. В глазах Кацуки отражался ураган эмоций, когда они встретили его, и Изуку едва удалось разглядеть каждую из них, но он узнал гнев, обиду и гордость. Он понимал, что последняя будет сильно уязвлена этой схваткой, и, независимо от того, чем закончится битва, он никогда не простит его за то, что казался слабым перед врагами и союзниками. Это не имело значения для Изуку. Ему было наплевать на гордость Кацуки в тот момент. Единственное, что имело значение — это забрать его с собой. Изуку встал перед Учителем, забывая о чувстве самосохранения. Тот не проявил к нему терпения. Его раздражало тревожное и нежелательное вмешательство Изуку, и это становилось всё очевиднее с каждым ударом по его телу. Изуку снова и снова падал. Учитель не воспринимал его всерьез, он просто игрался с ним. Изуку даже думал, что он пытался отомстить ему из-за подобной выходки. Каждая атака была невыносимой, но их оказалось недостаточно, чтобы вырубить его. Казалось, будто Учитель высмеивал его слабость и заставлял его осознавать это самым болезненным из возможных способов. Был момент, когда небо и земля слились воедино, когда кровь в его венах превратилась в реки, омывающие его кожу. Он больше ничего не чувствовал. — Не подходи, — попытался закричать он Кацуки, когда тот направлялся к Учителю, но изо рта вышла только отвратительная красная жидкость, на вкус похожая на железо. Он не знал, как долго Учитель избивал, пытал его, он просто считал каждый взрыв и крик Кацуки, пытаясь сосредоточиться на чем-то другом, кроме звука его костей. Через пятнадцать воплей и двадцать три взрыва пришёл Всемогущий. Изуку был едва в сознании, но у него хватило здравого смысла стыдиться того, что он вызвал гнев и боль в глазах своего кумира, когда тот смотрел на его избитое тело. Короткий и приглушенный звук вырвался из его губ, когда Всемогущий увидел его на земле. — Я так виноват. После этого он провалился в темноту, и следующее, что он помнит — это больничная палата. * Изуку просыпается от шока и крика, который не выходит наружу. Его тело обливается потом. Изуку дрожит, пытаясь убедить себя в том, что он в своем доме, вдали от Учителя, и это был просто кошмар, но как только он думает об этом, Изуку закрывает глаза и качает головой. Нет, это не кошмар, это совсем не описывает то, что произошло. Это воспоминание, которое каждый раз повторялось и преследовало его в стране грёз. Кошмары не настоящие. А сон, от которого он только что проснулся, да. Изуку вздыхает. В глубине его сознания есть тот еще надоедливый, но информативный счетчик, сообщающий, сколько дней прошло с момента последнего сна о происшествии на заводе. Гордый рекорд шести дней ушел. Его разум снова обнулил счет. Изуку старается не чувствовать разочарование, но это невозможно. Внутри него появляется уныние, когда он сидит на краю кровати, пытаясь унять свое пульсирующее сердцебиение и тяжелое дыхание. Он сжимает край простыни и осматривает каждый угол своей комнаты, прежде чем подняться, выйти на балкон и остаться там, позволяя ветру успокоить его тревогу. Как только он осознает, что прошло достаточно времени, чтобы снова вернуться в кровать, он закрывает раздвижную дверь балкона и входит в комнату. Его голова снова размещается на подушке, но проходит пять минут, потом десять, пятнадцать. Когда на часах он видит, что прошло сорок минут, он сдается. Сон избегает его, и он не в силах за него ухватиться. Поэтому он начинает бродить по улицам пятнадцать минут спустя. Возможно, это не самая хорошая идея Мидории Изуку, но даже если он чувствует необходимость оглядываться через плечо каждые пять секунд, беспокойства и угнетающих четырех стен его комнаты достаточно, чтобы выгнать его из дома. Он ходит без цели и направления, но как только шаги приближают его ко входу в соседний парк, он останавливается, чтобы пройти через него. Вход хорошо освещен, но, несмотря на это, все выглядит мрачно и жутко. Изуку больше не боится темноты парка ночью, как когда был маленьким ребенком. Изуку мог бы поиздеваться над собой младшим, потому что сейчас он может перечислить несколько вещей, — людей, — которые гораздо страшнее, чем тишина и одиночество, которые царят в парке. Сейчас это ничуть не отпугивает его, и шестнадцатилетний Изуку входит внутрь и садится на одну из ближайших к нему скамей. Изуку закрывает глаза и задается вопросом, выглядит ли он так же глупо, как чувствует себя, убегая из дома в непроглядную ночь, чтобы сидеть в парке, как отморозок, из-за ночного кошмара. Это определенно то, над чем бы посмеялись, если бы он кому-то рассказал об этом. Свежий воздух и легкий гул торгового автомата напротив него заставляют его чувствовать себя непринужденно. Он закрывает глаза и почти засыпает, когда внезапно слышит звук. Его разум активирует Один-за-Всех прежде, чем он успевает открыть глаза и подняться. Сердце бьется о его грудь, когда он поворачивается, готовый сражаться. Он не знает, чего ожидать, но когда видит перед собой знакомые черты друга детства, из его рта вырывается удивленный вздох. Изуку деактивирует Один-за-Всех, как только узнает Кацуки. На нем спальные штаны и свободная рубашка. Эти вещи, несомненно, используются для того, чтобы носить их дома во время отдыха, дрема или сна, как делал бы любой другой нормальный человек в это время ночи. Изуку сомневается, что Кацуки сейчас делает утреннюю пробежку, ведь до утра еще далеко. Он выглядит таким же уставшим, как Изуку. Темные мешки под глазами едва заметны при мягком свете торгового автомата, но Изуку удается их заметить. Он ждал всё, что угодно, но не встречи с Кацуки во время неразумных блужданий по улицам ночью. — Каччан… Кажется, будто голос Изуку нарушает спокойствие Кацуки, потому что в мгновение ока удивление на лице парня превращается в гнев. Изуку вздыхает. Он чувствует себя слишком истощенным, чтобы справиться с воплями и злостью Кацуки. Он знает, что гнев от того, что произошло в игровом зале, все еще остался в сознании другого парня, поскольку это случилось в этот же день. Воспоминание о произошедшем заставляет Изуку ругать себя за отсутствие контроля и растущую зависимость от эмпатийного эликсира. Он почти разрушил дружбу Каминари и Киришимы, и тот факт, что в конце все получилось хорошо, не имеет значения, поскольку в других обстоятельствах все могло случиться иначе. Как в тот момент, когда он был с Кацуки, например. Он определенно разрушил любой шанс на что-то лучшее. Пусть он был небольшим, в тот момент он отверг любой их прогресс. — Какого черта ты здесь делаешь, чертов придурок?! — Я просто… я не мог спать, я… — Изуку останавливается и вздыхает. Он не хочет говорить о произошедшем в парке развлечений, и очевидно, что Кацуки тоже, поэтому лучший вариант — уйти, пока все не усложнилось. — Извини, я… я пойду, Каччан… — Он оборачивается, готовый уйти, но взбешенный крик Кацуки останавливает его. — У тебя, блять, что-то не так с мозгами?! Почему, черт возьми, ты сейчас здесь один? О чем ты вообще думал? В голове Изуку родилась неотчетливая мысль, что в этих словах таилось волнение, однако они исходили от Кацуки, а значит, не может быть, что нечто такое нежное и учтивое стало причиной его бурной реакции. Честно говоря, это немного раздражает, поэтому он не думает дважды насчёт ответной защитной реакции. Он не дурак, он просто беспокойный, усталый, и он хочет крепко спать, не вспоминая отвратительных звуков своих ломающихся костей. — Ты ведь тоже здесь? Полиция сказала тебе избегать опасных ситуаций, но ты ночью один! Я не тот, за кем пришла Лига Злодеев! Не стоило этого говорить. Если Кацуки раньше гневался, то выражение на его лице сейчас носит явно убийственный характер. Изуку знает, что его ударят, когда Кацуки приближается к нему с жестокостью, искажающей его движения. На лице Изуку появляется гримаса, и он отходит назад в ответ на приближение Кацуки. — Дерьмо, Деку! Хватит убегать, придурок, черт возьми! — Ты ударишь меня! — Я не собираюсь тебя бить! — Ты лжешь! Кажется, что ты убьешь меня! Изуку не уверен, что именно заставляет Кацуки замереть. Это длится всего две, может быть, три секунды, но он напрягается и перестает приближаться к нему. Кацуки закрывает глаза и морщится, как будто ему больно. Его кулаки дрожат, и он что-то бормочет себе под нос. — Я не собираюсь тебя убивать, гребаный ботаник! Я злюсь, потому что ты гребаное безответственное дерьмо, которое вообще не заботит его собственная безопасность! Волнение. Это и правда оно? Изуку не успевает подумать об этом, потому что Кацуки снова подходит к нему. На этот раз его черты, все еще отдающие раздражением, слегка смягчаются, но Изуку все равно продолжает идти назад. — Хватит убегать! Кацуки останавливается в двух шагах от него, но Изуку все равно ссутулится и плотно закрывает глаза. Он не уверен, вызвана его реакция страхом перед ударами Кацуки или просто касаниями Кацуки в принципе. Чувство чего-то, что он до сих пор не может понять, оседает в его животе, когда он вспоминает, как хорошо он чувствовал прикосновение Кацуки к его коже. Будто мазохист, он хочет снова прикоснуться к парню, даже если действие эмпатийного эликсира уже давно прошло. Однако, Изуку боится, что тело будет реагировать даже без его действия. В любом случае, каждое прикосновение сейчас будет катастрофическим, потому что оно может быть либо слишком хорошим, либо наоборот. Слишком много удовольствия или слишком много боли. Изуку все еще не открывает глаза. Слух усиливается, когда его окружает тьма. Тихий гул торгового автомата и его сердцебиение слишком громкие, чтобы он мог сосредоточиться на чем-то другом. Когда проходит пара секунд, а он все еще ничего не чувствует, Изуку осмеливается открыть один глаз, чтобы взглянуть на Кацуки. Он ожидает увидеть гнев в этих багровых лучах солнца, но то, что он видит, заставляет его выпрямиться. Он никак не думал, что лицо Кацуки будет окрашено страхом. Что-то внутри сердца Изуку ломается, потому что это — не выражение, которое должно принимать лицо Кацуки. Что происходит? Почему ты так выглядишь? — Ты знаешь… Изуку моргает. Кацуки произносит это утвердительно, но Изуку в любом случае ничего не понимает. — Что?.. — Ты, блять, знаешь… Изуку теряется от слов Кацуки; он не понимает их смысл. Что пугает Изуку, так это то, что Кацуки не кричит. Он использует тон, которым Изуку обычно оглашает чрезвычайные новости. Будто Кацуки убеждает себя, что что-то, чего он боится, произошло. — Каччан, я не понимаю, что ты имеешь в виду, — в шепоте Изуку появляется беспокойство. Выражение лица Кацуки заставляет его нервничать. — Кто сказал тебе?! — Изуку вздрагивает от внезапного взрыва. — Кто, черт возьми, сказал тебе?! Это был Волосы-Вместо-Мозгов или другой придурок? — Каччан, я не… — Разве я так тебе противен?! Поэтому ты стараешься не трогать меня?! Так что все в порядке, если они делают это, но все меняется, если это делаю я?! — Я не знаю, о чем ты говоришь! — Хватит, блять, врать! Черт! Проклятье! — Каччан! Пожалуйста, я не понимаю! — Иди нахуй, Деку! Я не хотел этого дерьма, но оно все равно случилось! У меня не было гребаного выбора! Я бы хотел ненавидеть тебя, а не чтобы ты мне нравился, но я не могу ничего с этим поделать, черт возьми! Мир Изуку останавливается. В голове появляется шум, когда он задерживает дыхание. Что это было? Он и правда услышал это? Это все шутки его разума? Он уснул? Ему снится сон? Множество неозвученных вопросов появляются в его голове. Приглушенный голос Кацуки звучит слишком отдаленно, чтобы он смог понять сказанные им слова. Он не может уловить поток бесконечных и разъяренных воплей Кацуки, и в его голове снова и снова звучат только три слова. «Ты мне нравился». Это действительно и смешно, и печально. Вот почему он не может сдержать последующий смех. Он горький, и кажется, будто он сейчас зарыдает. Он не удивляется, когда-то кто-то сжимает его свитер и гневные глаза смотрят прямо на него. Его толкают, но звуки, исходящие из его горла, не прекращаются. — Иди нахуй! Блять! Иди нахуй! Как ни странно, кожа Изуку остается нетронутой. Ударов пока нет, и даже при явном гневе Кацуки не толкает его к торговому автомату. — Перестань издеваться надо мной, придурок! Слегка маниакальный смех Изуку прекращается, когда он смотрит на Кацуки. — Нет! Это ты перестань смеяться надо мной! Перестань врать! Ты пытаешься меня унизить?! Кажется, будто Кацуки вертит ножом в его животе. Состояние аффекта открывает ему путь к гневу, чистому и необузданному, такому, которого он никогда раньше не чувствовал. — Что?! — Я тебе не нравлюсь! Ты никогда не проявлял ко мне такого интереса! Хватит возиться со мной! Хватит… Хватит играть с моим сердцем. Кацуки знает, что Изуку любит его? Вот почему он так говорит? Это жестоко и низко, но опять же, Кацуки, как известно, делает все самое плохое, когда дело доходит до Изуку. — Блять, ты тупица! Изуку слишком близко к нему. Он почти стоит на цыпочках из-за хватки Кацуки. Он даже может чувствовать его запах. В другой вселенной его сердце прыгало б от радости, но сейчас он чувствует волнение. Он просто хочет, чтобы его выпустили и он мог вернуться к себе домой, в свою постель, в свои кошмары вместо того, чтобы над ним насмехались из-за того, что он не может контролировать. Еще мгновение — и Кацуки, кажется, перестанет сдерживать его. Это выглядит так, будто он борется с чем-то в своей голове, когда его рука дрожит. Он не отпускает Изуку из своего захвата, но ослабляет его достаточно, чтобы Изуку снова твердо опустил пятки на землю. — …Ты не знал, — Изуку всё молчит, так как шепот Кацуки, хоть и мягкий, но едва слышный, звучит пораженно. Изуку расширяет глаза, потому что в этих словах есть чувство сожаления, как будто Кацуки осознал, что только что совершил ошибку. Изуку до сих пор не понимает. Его шок был слишком силен, чтобы обдумать слова Кацуки, но в этот момент, когда глаза Кацуки наполняются тонким, но очевидным блеском, Изуку находит мгновение, чтобы рассмотреть эту ситуацию снова. Внутри него заработали шестеренки, связывая все слова Кацуки воедино, чтобы найти во всем смысл. «Ты знаешь». Я не знаю. «Кто тебе сказал?» Сказал мне что? «Ты мне нравился». Я тебе нравлюсь? «Ты не знал». Я не знал. Отчаяние Кацуки кажется слишком реальным, чтобы быть ложью, и в голове Изуку появляется страшная мысль, что Кацуки был честен. Но это… — Невозможно, — голос Изуку дрожит. — Ты… я тебе не нравлюсь… ты никогда… Ты никогда не интересовался мной. Ты никогда даже не смотришь на меня так. Ты никогда не заботился обо мне. Ты только причинял мне боль. Кацуки наконец отпускает его, и Изуку нужно на что-то опереться, поэтому он отступает на два шага, прежде чем его спина касается торгового автомата. — Забудь об этом… — Кацуки глуп, если он думает, что Изуку так и сделает. — Я не могу уснуть и несу всякую хрень! Я не имел в виду то, что сказал, так что, черт, забудь об этом! — крик Кацуки звучит неубедительно после всего, что он сказал. Он смотрит на него с презрением и болью, и, прежде чем Изуку успевает отреагировать, он убегает, оставляя его позади. Это занимает мгновение. Не намного больше, чем пара секунд, но Изуку знает, что они должны разрешить эту ситуацию прежде, чем она выльется в одно большое недоразумение. Он делает шаг вперед, готовый бежать к Кацуки, но останавливается. Все, что Кацуки когда-либо говорил ему, все, что Кацуки когда-либо делал с ним, заставляет его засомневаться в том, стоит ли делать еще один шаг навстречу, потому что во что это может вылиться, кроме криков и боли? Но, когда он смотрит вперед и видит, как спина Кацуки все дальше и дальше отдаляется от него, он пускает все на самотек. Он так устал от страха. Он устал от «что, если», наполняющего его сердце, поэтому он делает один шаг вперед и бежит за Кацуки. — Подожди! Каччан! — Изуку почти использует Один-за-Всех, но в этом нет необходимости, поскольку одной его воли достаточно, чтобы догнать парня. Изуку прыгает на него сзади, и впоследствии оба падают на землю. — Какого черта, гребаный задрот! Что ты творишь?! Блять, перестань! — Кацуки вырывается и хватает руки Изуку, пытаясь ослабить его хватку. — Нет, пока мы не поговорим! — Нам не о чем говорить! — Не отнекивайся! Я хочу знать! Я хочу знать, почему! Если ты говоришь правду, то как я могу тебе нравиться, если ты относишься ко мне, будто ненавидел все время?! — тело Кацуки замирает, прежде чем он перекатывается, чтобы посмотреть на него. Изуку не ослабляет хватку, сидя на нем со скрещенными ногами, на самом деле, он берет его даже крепче. Ему нельзя допустить, чтобы Кацуки сбежал. — Разве я не говорю… не говорил, что не ненавижу тебя?! И, ради всего святого, ты можешь прекратить?! — Кацуки все еще пытается освободиться от его захвата, он даже толкает лицо Изуку рукой. Это не срабатывает, потому что руки Изуку обхватывают его, как железом. — Тогда почему ты так плохо относишься ко мне?! — Потому что я не хочу этого дерьма, когда очевидно, что оно не взаимно! Это такой пиздец! Я ненавижу это! Я ненавижу тебя! — Изуку не обращает внимания на противоречивые заявления Кацуки. Он сказал ему, что ненавидит, когда минуту назад сказал, что нет. Изуку это понятно: он, возможно, не ненавидит Кацуки, но он определенно ненавидит нежелательное чувство, находящееся в его груди, потому что оно приносит ему только боль. Если это правда, то Кацуки тоже должен чувствовать что-то подобное. Он знает, что сделает все только хуже, но сейчас… Что может сделать это еще хуже? — Если бы я сегодня тебе сказал, что ты мне нравишься, ты бы мне поверил? — Хватит играться со мной, гребаный задрот! Ты думаешь, я поверю тебе после того, как ты… — Видишь! Ты мне не веришь! Но это так! Ты мне нравишься! На этот раз Кацуки останавливается. Изуку утыкается головой в живот Кацуки, чтобы удержать его. Но, когда он чувствует дрожь в чужом теле, он лишь немного ослабляет хватку, чтобы взглянуть на лицо парня. За мгновение до того, как их глаза встретились, его были наполнены удивлением, и, как только эти лужи огня вспыхивают гневом и недоверием, Изуку снова хватает его. — Иди нахуй! Блять, Деку! Иди нахуй! — Я серьезно, пожалуйста, перестань кричать, мы так не сможем нормально поговорить! Я пытаюсь тебя понять, постарайся хотя бы выслушать меня! — Ты не чувствуешь то же самое! Хватит смеяться надо мной! Я отношусь к тебе, как к дерьму! — Да, это так. — Изо рта доносится горький смех. — … Но я не ненавижу тебя, и я пытался… остановить это, потому что ты только причиняешь мне боль, но это так тяжело! Я не могу тебя ненавидеть! — Я тебе не нравлюсь, я не могу тебе нравится! — казалось, Кацуки отчаянно пытается убедить себя в этом. — Я не хочу, но… — шепчет Изуку, прежде чем взглянуть на него и сказать самым чистым и твердым голосом, на который только способен: — Это так… — Я не верю тебе, — наконец, Кацуки перестал вырываться. Он звучит побеждено и истощенно, точно так же, как Изуку чувствует себя сейчас. — Я тоже тебе не верю, Каччан, — Изуку всхлипывает и, наконец, понимает, что он все время плакал. Он не обращает на это внимания, так как это не первый раз, когда он плачет для и из-за Бакуго Кацуки. — Но я так устал от твоего плохого обращения, когда единственное, что я когда-либо хотел — это быть твоим другом. Я даже не желал взаимности, я просто хотел быть рядом с тобой, но… с тобой это так тяжело! Ты говоришь, что не веришь мне, но, по крайней мере, я не тот, кто обращается с тобой, как с мусором! Наконец, Изуку отпускает Кацуки и начинает рыдать, позволяя его горьким слезам стекать по щекам. — Хватит плакать… тупой Деку! — Изуку пытается вытереть слезы, прежде чем взглянуть на Кацуки, но, похоже, тот тоже не слишком радуется, судя по злым и разочарованным слезам в уголках его глаз. — Перестань выглядеть так, будто ты собираешься плакать, — говорит Изуку сломанным голосом. Они могут любить друг друга, но это далеко не радостное признание. Часть внутри него хочет праздновать, плавать в реке счастья и теплых чувств, но он не может и не будет это делать, потому что, даже если они признаются друг другу, они не могут передать всю правду своими словами. Если бы только был способ доказать их чувства… «Эликсир», — подсказывает его разум. Да. Эликсир мог помочь им. Ему придется рассказать Кацуки об этом, ему придется объяснить, почему он избегает его прикосновений. Хотя это определенно будет подвигом само по себе, он считает, что это легче, чем убедить Кацуки прямо сейчас, что его чувства реальны. Эмпатийный эликсир всегда казался благословением, но только сейчас он думает, что эликсир мог быть подарком жизни, и слова Хачико все еще звучат в его голове. «Я думаю, может быть, он поможет вам с… этим». Глядя на побежденную фигуру Кацуки, пока его всхлипы наполняют тишину парка, Изуку задается вопросом, знала ли Хачико, что подобное произойдет, когда она дала ему эликсир. Он фыркает. Какой она неожиданно хитрый человек. * — Почему я тебе нравлюсь? Они сидят на одной из скамей в парке. У них начался медленный и ленивый разговор. Вокруг них все еще витают осторожность и сомнение, но Изуку думает, что это напоминает мгновение до того, как заканчивается сон, когда они осознают, что способны слышать, видеть и делать все, что не могут в реальной жизни; момент, когда они заполняют пустоту внутри себя надеждой, даже если это лишь на миг, потому что они понимают, что это невозможно сделать в реальном мире. Темное небо медленно, но неуклонно окрашивается оранжевыми и желтыми тонами, что приносит крошечная точка на горизонте. Это почти как приветствие. Изуку кажется это странно вдохновляющим. — Ты сильный, и ты такой смелый, и… — Это восхищение, черт возьми, это не то же самое, что… — Да, это восхищение, и, может быть, именно так все и началось, но мне также нравится, как ты морщишь нос, как сейчас, и как твои волосы колышет ветер, или когда ты открываешь бутылку с молоком и облизываешь крышку перед тем, как пить… Слова Изуку банальны, но в то же время они кажутся чертовски важными. Как будто он говорит, что мне нравится всё, что ты делаешь. — Ты такой странный… гребаный сталкер, я тебя ненавижу, ум… — Кацуки замолкает. — Каччан?.. — Казалось, что Кацуки собирался сказать что-то вроде «умри», но он останавливается прежде, чем закончить предложение. — Замолчи… Изуку слишком сонный, чтобы возражать, и, когда крошечная золотая точка начинает расти, Изуку закрывает глаза и находит смелость, чтобы задать вопрос, ответ на который он боится услышать так же сильно, как он жаждет этого. — Что тебе нравится во мне? — спрашивает Изуку, пребывая одной ногой в царстве снов и другой едва касаясь реальности. Кацуки затихает. Между ними царит долгое молчание, и Изуку теряет надежду услышать ответ Кацуки. Он закрывает глаза и опускает плечи. Все произошедшее утомило его, и, когда он почти засыпает, все, что он слышит — это тихий шепот, а затем мягкое прикосновение к своим губам. — Все.