Одолжил твой идеал.

      «Сложно» — самое верно подобранное слово для описания того, как проводит каждый день Доппо Куникида.        Это сложно, постоянно писать.       Это сложно, постоянно планировать.       Это сложно — жить исключительно так.       Уже ставший привычкой ежедневный тайм-менеджмент загоняет в рамки и ослабляет, заставляя подчиняться и действовать ровно так, как было расписано с самого утра.        Все слишком чётко и логично.       Все грубо отмерено и жёстко ограничено.        Все сформировано и предрешено.       Все неверно.        В самом начале, когда они с Куникидой были мало знакомы, Осаму пытался завести разговоры уровня: «Может, хватит строчить?», «Может, ты будешь просто разбирать бумаги, не записав перед этим, что их надо разобрать?», — но все они были проигнорированы, и в целом-то суицидник-любитель отложил этот вопрос в долгий ящик. По его подсчётам: в итоге эгоистичный педант сам поймёт, что дотошно вести планы на день — неблагодарно пустое занятие.       С того момента прошло слишком много времени, которое они провели вместе, так что Дазай не мог не догадаться, что этот блокнот — вся жизнь подозрительного интроверта.       Чересчур подозрительного.       Чересчур интроверта.       Конечно же, это дико интересно.       Если человек становится твоим напарником, рано или поздно ты захочешь узнать о том, что его тревожит.       Что заставляет его смеяться или плакать, заламывая руки. О ком он думает по ночам, и кого в первую очередь вспоминает утром. Да, Осаму определенно хотелось выведать каждую мелочь. Книга также представляла огромный интерес, хотя маловероятно, что там было бы что-то кроме списков покупок и расписаний, но все же…       Не стоило её брать.       Не стоило её открывать, читать и со стыдом пролистывать некоторые страницы.       Не стоило накручивать пряди волос на палец и закусывать губы, дойдя до планов и расписания на 29 августа.       Планов на сегодня.       Проклятая книжка записей, находящаяся почти всегда перед лицом Куникиды, теперь заставляет смотреть на него чаще, чем обычно.       Смущает.       Притягивает к себе, вынуждая краснеть и прикрываться плохо отыгранным безразличием.       Невозможно отвлечься ни на литературу для будущих самоубийц, ни на мелкие дела или папки, пылящиеся на столах. Даже проблемы с портовой мафией не так уж беспокоили.       Всё действительно очень прозаично: уже неделю уважаемый детектив Осаму Дазай не мог сконцентрироваться ни на чём, после того, как единственный раз подержал «Идеал» в руках и осознал, пытаясь прогнать туман перед глазами, что это не просто ежедневник прямого, как палка, взрослого и рассудительного мужчины.       Ровно в три часа после полудня детектив бездумно пялился в очередной абсолютно бестолковый сборник, периодически окидывая взглядом занимающегося какими-то офисными делами Куникиду.        Он ждал 10:30 (±2-5 минут) вечера.        Обычно Дазай проводит это время на узеньком диване в некой имитации библиотеки позади основного зала агентства. Доппо знает это и, естественно, просчитал все до мельчайших деталей. В этом он действительно хорош. Безоговорочно.       Время тянулось, как растопленная солнцем жвачка на горячем асфальте, в которую ты, торопясь куда-то, наступил ногой.       В 9:15, не выдержав, Осаму резко вылетел на улицу, но, побоявшись опоздать, вернулся ровно через 13 минут.       Никакого движения — Куникида все так же занимался рабочими проблемами, игнорируя всех вокруг.        Игнорируя Дазая.        Безумно обижало и раззадоривало.        Почти что возбуждало.       Почти.        Опустившись на пол библиотеки Осаму слегка задумался и постучал пальцем по наручным часам.        Сердце колотилось, но руки не тряслись.        Значит, всё в порядке.        Ровно в 10:30 вечера (кто бы сомневался) стук в дверь вывел его из транса.        — Ты там? — одновременно грозно и мягко прозвучал вопрос Куникиды.       — Зачем спрашивать, если сам знаешь? — напускное безразличие. Его голос, должно быть, звучал на редкость тупо.       Зайдя, Доппо аккуратно закрыл дверь за собой, будто боясь чему-то помешать. Что-то порушить.       Выглядел он странно: галстук был опущен так, чтобы рядовой обыватель не заметил, что Куникиде жарко; обычно спадающие на лицо волосы сейчас были аккуратно заправлены за уши.        Он старается быть более открытым.       Сделать себя красивее.        Это уже выдавало с потрохами, но раз пришёл поговорить, то стоило начать:        — У меня к тебе довольно серьёзный разговор, который ты можешь неправильно воспринять. Я прошу не перебивать меня и не мешать мне высказаться… — начал детектив, отводя взгляд в пол, но все же замечая, как неловко сжался и склонил голову его собеседник.        — Да знаю я, — спокойно прервал его тираду Дазай, несмотря на предупреждение Доппо. Эта фраза заставила глаза красного до кончиков ушей блондина расшириться от испуга.        — Все знаю, — страх рассеялся, как утренний туман, от вида жёсткого и педантичного самого смущенного человека на свете. — И то, что ты с вероятностью в 30% делал бы со мной прямо на этом жутком диване в случае успеха, и то, в каком отвратном баре ты запланировал надраться в случае провала.        Куникида был зол. Он не понимал как, когда и почему этот придурок смог достать книгу из кармана жилета, плотно прилегающего к телу. Куникида был готов рвать, метать, но все же, что-то мешало — он не знал, как перебороть свои же чувства. Как загасить стыд рядом с дурацким горе-самоубийцей прямо в этот чертов момент.       Он все спланировал.       Он репетировал тысячу раз.       Он… облажался?       В то же время Дазай продолжил:       — Смотри, я не вор. Я же вернул её на место, — он вскинул руки в оборонительном жесте. — Просто… одолжил твой «Идеал». Ты знаешь, в школе, у девчонок, тоже есть такие книжки. Правда, в них пишут не только они сами, но и раздают подружкам. А вот подружки… они черкают там блестящими ручками милые вещи, — опять же незаметно для Доппо «Идеал» оказался в руках Дазая, что наклонился к пурпурному уху хозяина книги, — а иногда и ужасно мерзкие пошлости.        Резко отодвинувшись на шаг назад, он протянул все ещё молчаливому Куникиде ежедневник открытый на определенном месте, позволяя тому быстро пробежать глазами по развороту.       Вся нижняя часть страницы, что содержала планы его действий и вариации событий на данный вечер, будто в знак протеста идеальному почерку была перечеркнута ярко-красными линиями.        На единственном чистом клочке внизу, небрежно, крупно и отрывисто: 

«Целуй. Сейчас.»