Грехи детства

Мы все были уже хорошо поддатые, потому разговор стал сперва разнузданным, а потом откровенно грязным. Две девушки, бывшие в компании поначалу, сбежали, забрав своих каблуков. Еще один парень слился сам, объяснившись ранним подъемом на работу. И к вечеру нас осталось пятеро: я, двое моих друзей, приятель одного из них, которого я пару раз видел. И парень, которого я встретил впервые: кажется, он был другом того работничка. Андрей задал тему. Отхлебнув из горла Гинесса, он облизал толстые губы и, хмыкнув, предложил: — А давайте о грехах детства. Кто какие мерзости пацаном делал? Мелкие кражи в супермаркетах и пинание голубей не считаются. Исповедуйтесь по-крупному. Вот я, например… Он отхлебнул еще пива, утер щетинистый подбородок и с пьяной смелостью заявил: — Я однажды разбил чужую машину. В старшей школе приключений искали, глядим, жигуляха полураздолбанная. Место на отшибе. Район был хреновый, окраина, лес неподалеку. Ну мы стекло разбили, сигналки не было даже. Забрались внутрь, завели кое-как эту бедолагу, чуть не передрались, кто за рулем будет. Я выиграл и вырулил в стену ближайшего дома. Капот всмятку, синяков набили. Вот так развлекались. Андрей довольно оглядел нас, в ожидании реакции. Я насмешливо фыркнул, другие его историю проигнорировали. Слово взял приятель Андрея, Женя: — Ну, мы с братом пробирались по ночам на рынок. Пиздили там фрукты, потом продавали у метро на другой части города. Не кража в супермаркетах, но все же. Надо было как-то карманные зарабатывать. Сам не знаю, как нас не поймали и не вломили как следует. Он пожал плечами и неуверенно посмотрел в сторону Андрея. Я хохотнул уже открыто. — Слабенько! — заявил я. — Тоже мне грехи детства! Херня это всё! Вот я в детском лагере мелкому пацану орехи разбил, вот это мощно было! Мы его с парнями в лесу к дереву привязали, и я его намассировал кроссовками. Нормальный такой футбол выдался: я тогда как раз лучшим нападающим был. Незнакомого мне парня из компании явственно перекосило: он вцепился в бутылку пива и заткнул себе рот, свершая сразу несколько жадных глотков. Я смерил его снисходительным взглядом и изобразил размышления в ответ на ожидаемые просьбы других рассказать подробнее. — Ну давай уже, не тяни! — возмутился Андрей. Глаза его отражали жестокое любопытство. Остальные, кроме давящегося пивом парня, тоже были заинтересованы в подробностях. Я растянул губы в улыбке и согласился: — Ладно, расскажу, как помню. Лет десять назад это было…

***

Стояло жаркое лето. На территории лагеря давно не осталось интересных мест, потому мы с компанией, в основном, исследовали территорию за оградой. Прогулки по магазинам, дабы разжиться сигаретами и спиртным: иногда за деньги, иногда бесплатно. Пару раз ловили, но в семнадцать риск прослыть магазинным вором не пугал, а лишь добавлял интереса. Частым местом времяпровождения было озерцо, до которого надо было идти через лес. А излюбленным — стадион, неподалеку от лагеря. Туда нам даже было разрешено ходить официально, в чем был, конечно, огромный промах: отныне, все, кто бы где не находился вне территории, для вожатых были «на стадионе». Хотя до нас и не было особого дела. В основном, вожатые опекали младших, а парни за шестнадцать, спихнутые родителями подальше хоть на лето, едва ли хотели быть контролированными, и все это понимали. Отсутствие же присмотра, в итоге, стало решающим фактором: вседозволенность взошла на пик, и мы жадно выискивали кого бы сделать козлом отпущения. Подросткам часто необходима жертва, просто чтобы возвыситься за чужой счёт. Тот мальчишка подвернулся, вот и всё. Он даже ничего особо нам не сделал: то ли мяч криво подпнул, что тот в кого-то влетел, то ли огрызнулся слишком умело. То, что во всём происходящем, помимо жестокости проявляется агрессивная сексуальность, мы в тот момент не понимали: просто кто-то подначил в нужный момент: «Яйца ему разбить и всё!» и это внезапно нашло отклик в бушующем подростковом либидо. Разбить так разбить: мы связали приманенного в лес пацана украденными из мастерской кружка веревками и стали выбирать крайнего уже со своей стороны. Меня одновременно и развели, и я развелся сам: врать не буду, что не хотел быть палачом — хотел еще как. Привязанный к дереву мальчишка по-взрослому грязно ругался, и это давало повод воспринимать его почти что равным. Он провинился? Способ наказания выбрали? Ну так почему бы и не добавить лету жары. Я был отличным игроком в футбол, так что через эту шутку меня и назначили. Изо всех сил изображая, что у меня происходящее не вызывает трудностей, я подошел и, прицелившись, пнул парня в пах. Он вскрикнул, и все рассмеялись. У меня внизу живота потеплело, и я, даже не осознав, что испытываю возбуждение от истязания, ударил его еще раз. На этот раз кроссовок въехал немного криво, и мальчишка промолчал. Я начал входить во вкус и ударил его еще раз, гораздо сильнее и на этот раз точно. Он снова закричал, а потом стал просить его отпустить. — Хватит! Я ничего не сделал! Это опасно туда бить! — взывал он, но мы не хотели останавливаться. Я стал бить его дальше. На каждый удар он реагировал вскриком. Потом я сменил тактику: поставил кроссовок ему на низ ширинки и стал надавливать. Он завизжал и задергался, все над ним смеялись. Я сам улыбался, часто дыша: пульсация внизу живота корректировала действия — хотелось причинить ему еще боли, услышать крики и визг. Я поднял ногу и ударил его подошвой. Он высоко вскрикнул. — Ну давай, Влад, бей его посильнее, чего ты его жалеешь! — посоветовали мне. — Мы же собирались разбить ему яйца, а не размять, — хмыкнул другой. Парень замер. Поднял на меня глаза, и я увидел на его лице ужас. — Не делай этого! — взмолился он. — Я ничего не сделал! За что вы меня бьете?! Я размахнулся и ударил что есть силы, уходя от ответа. Почувствовал, как носок кроссовки вмял его мошонку в таз. Ударил снова так же сильно. Он выл в голос, потом разрыдался. Мне захотелось увидеть его лицо в момент, когда я его бью. Я поднял его лицо за подбородок и наступил ему на яйца. И стал надавливать, продолжая удерживать его лицо. Он скорчил жалобную, болезненную гримасу: заплаканные глаза сощурил, выгнул брови, скривил губы. Его ноздри широко раздувались, лицо было красным. А потом он широко распахнул глаза и рот и вздрогнул всем телом. Я поспешно убрал ногу, решив, что перестарался, и, действительно, раздавил ему яйца. Он всхлипывал, опустив голову, и мы не знали, что делать дальше. В итоге мы не стали спрашивать, не попытались стянуть с него штаны и осмотреть: мы просто ушли. Веревки развязали, но помогать ему дойти до лагеря не стали, так и бросили в лесу.

***

— А что было потом, я и не знаю, — пожал плечами я, закончив делиться воспоминаниями. — Парня этого я больше не видел, но вещи его забрали, так что, наверное, его увезли домой. Не знаю, чего он на нас не пожаловался. Через неделю и я оттуда уехал. — Ну даешь, — выдавил Андрей. — А я тут про жигули рассказываю… Молчаливый Кирилл подал подал мне упаковку сушеной рыбы, и я довольно принялся жевать. Взгляд как-то сам упал на незнакомого парня — мне, разумеется, говорили его имя, но я не запомнил. Тот смотрел на меня с нескрываемой ненавистью. — Что, мальчишку жалко? — с вызовом спросил я, и парень, моргнув, поменял выражение лица на улыбку. — Да нет, — ответил он, и я вздрогнул, потому что голос его кольнул меня тоном. Что-то в нем было подозрительное: он явно скрывал жгучую неприязнь, но по какой-то причине не планировал выходить на конфликт. Парень поднялся и вежливо кивнул Андрею, доставая телефон: — Мне пора. Увидимся еще. А потом он снова посмотрел на меня: с какой-то двусмысленностью. И стрельнул глазами в сторону коридора. — Он что, педик? — достаточно громко, чтобы парень услышал из коридора, спросил я. — Иди проверь, — хмыкнул Кирилл. — Иди ты нахуй, — посоветовал я и правда пошел в коридор. Парень уже обулся и теперь смотрел на дверь. Я открыл ее ему, отперев внутренний засов. — Какой-то ты странный, — попытался вызвать его на откровенность я. — Если чего не нравится — скажи. А то молчишь, да смотришь так… — Как? — он обернулся, переступив через порог. — С осуждением, — нашелся я. — Пойдем покурим, — неожиданно предложил он. — Пока я жду такси. Я обулся и сунулся на кухню, сказав, что вернусь через пару минут. Кирилл хохотнул, и я подумал, что надо будет выяснить, чего его так прет тема пидоров. Может, в своем полку засланного казачка и не заметил. Я спустился по лестнице. Парень стоял у подъезда с пачкой Бонда. Я стрельнул одну. — Ну? — спросил я, затянувшись. Накрапывал дождь, и пришлось ютиться под козырьком. Я облокотился спиной на решетку и стал рассматривать парня. У него были светлые волосы и карие глаза. Помладше меня, наверное. Может, лет двадцать пять. — Как тебя, кстати, зовут? — решил все же спросить я. — Не запомнил. — Саша, — ответил он и глубоко затянулся. — Знаешь, я бы хотел тебе кое-что объяснить. Касательно твоей истории. — Ну давай, — согласился я. Он выкинул недокуренный бычок, рванул меня к себе за ворот куртки и, смотря в глаза, четко произнес: — Маленьких детей бить нехорошо. Особенно в пах. Особенно ни за что. Я попытался вырваться, на что он шарахнул меня спиной об решетку. А потом из подъехавшей машины вышел мощный мужик и, с размаха приложив меня кулаком в лицо, засунул в салон автомобиля. Это было не такси. Саша уселся на переднее сидение. Мужик крутанул руль. Я попытался распахнуть дверь, но она уже была заблокирована. Кровь залила куртку и капала на джинсы. Спрашивать что-то и требовать меня отпустить я не решился: одного удара было достаточно, чтобы понять, что церемониться со мной не будут. Я не мог даже сообщить о произошедшем друзьям: телефон я, выйдя покурить, не взял. Зажав рукой нос, я смотрел, как пролетают мимо дома. И когда машина на окраине запрыгала по проселочной дороге, до меня, наконец, дошло. Меня вытащили силком из машины. Мужик-водитель достал из багажника веревки. Я попятился, потом рванулся прочь. Пробежал пару метров и был пойман. Снова получил по лицу. Потом меня привязали к дереву. Мужик похлопал Сашу по плечу и ушел в машину. Саша остановился напротив, в метре от меня. — Ты сказал, что не знаешь, что было с тем мальчиком дальше, — проникновенно сказал он. — Давай расскажу. Я не смог сам уйти оттуда. Не говоря о том, что не запомнил дорогу. Меня нашел вожатый. Почти случайно. Вечером. Ты понимаешь: вечером. Через четыре с лишним часа. Возможно, если бы раньше, то было бы иначе. Меня поместили в больничное крыло. Но почти сразу перевезли в больницу. Связались с моим отцом: он был в Греции. Был у меня через два дня. Мне сделали операцию. Потом перевели в другую больницу. Всего я перенес две операции. Таскался по больницам четыре года. Анализы, процедуры. А что самое идиотское: я не знал твое имя. Тебя забрали из лагеря, и с безалаберностью, что там была, никто не смог предоставить моим родителям виновных. По одной твоей внешности и тому, что ты играл в футбол, мне тебя не сдали. Хотя твои друзья, да и много кто прекрасно понимали, кто виноват. Но вот так вышло. Упустили время, все разъехались. Отец в Греции, я в больнице. Да будь ты проклят. Я тебя одиннадцать лет мечтал найти. И вот Лешка меня приводит на квартиру, где ты под пиво хвастаешься, как меня избивал! У Саши перехватило дыхание, и он замолчал. Я поднял на него лицо, смотря в полтора глаза: заплывший левый сузился до щели. — Я ведь еще думал: наверное, раскаялся. Вырос, осознал. Но нет. Нихуя. Ты гордишься своим поступком, — в глазах Саши была такая ненависть, что я понял, что он не станет слушать, что бы я не сказал. Я шумно выдохнул и стиснул ноги. Он с силой пнул меня по колену. Я не поддался, хотя понял, чего он хотел. Неожиданно он подошёл вплотную и взялся за мои джинсы. Расстегнул пуговицу и ширинку, сдернул их вниз. Я остался перед ним, привязанный к дереву, в одних трусах. Дождь перестал, но небо было хмурое. Совсем не то жаркое лето в лагере, не детская жестокость. Выверенная взрослая месть. Он положил руки мне на плечи и пнул коленом. Я вздрогнул. А спустя мгновение пришла боль. Горячая волна пошла по телу, пах мучительно скрутило. Видимо, приноравливаясь, он ударил снова: опять не очень сильно. Я стиснул зубы, думая, сколько выдержу молча. Не выдержал и пяти ударов: когда его колено вмяло мои яйца в пятый раз, я громко охнул. Он тут же ударил снова. Я простонал, не размыкая губ. А потом он стал бить обувью. Кожаные туфли с закругленным носом: на каждом попадании я думал, что умру. Боль была такой сильной, что мне начало казаться, что я не чувствую своего тела вообще: только мошонку, которую он планомерно набивал — наверное, она уже распухла. Я больше не следил за голосом: и выл, и кричал, и даже звал его по имени, умоляя остановиться. Но он не останавливался. Он бил меня снова и снова, носок туфли взрезался в яички, сдавливая их. В какой-то момент я испугался, что он меня кастрирует. Не остановится, пока не разобьет мои яйца в яичницу. Заставит испытать все то, через что прошел сам: больницы, процедуры, операции. Я так и не понял, смогли его в итоге вылечить, или я тогда, на самом деле, оскопил его. В четырнадцать? В пятнадцать? Сколько ему было? Или он был младше? Я понял, что забываю дышать. Не успеваю: кричу, потом хватаю ртом воздух, потом снова срываюсь на визг. В груди было тяжело. Перед глазами замелькали черные круги. Саша ударил меня в подбородок, и я вскинулся. — Не теряй сознание, — приказал он и тоном садиста добавил: — Так не интересно. Я заплакал. От безысходности, от боли. От унижения и осознания заслуженности наказания. Он имел право на месть, и у меня не было возможности спастись. И надо было получить возмездие спустя одиннадцать лет. Так нелепо: пьяное хвастовство, история о детской жестокости. Мне двадцать восемь, и сейчас меня просто линчуют в лесу. Взбивают яйца в омлет, и я ничего с этим не могу поделать. Саша ударил меня снова: как-то особенно сильно, вероятно, взяв замах. Мне показалось, что у меня внизу живота всё взорвалось. Потекло по ногам. — Какая гадость, — прокомментировал Саша. — Выходит, педик здесь все же ты? Я, всхлипывая, опустил взгляд и понял, что весь в сперме. Головка члена высунулась из белья и поблескивала смазкой. От осознания своего унижения я заревел. Удары Саши по мошонке заставили меня кончить. Как это получилось? Я вдруг ярко вспомнил, как испытал возбуждение, избивая Сашу в детстве. Плач стал униженным скулежом. Саша ударил меня снова, яички опять взорвались болью. Теперь было еще больнее, когда они были пусты. — Хватит, пожалуйста, — прорыдал я. — Ну пожалуйста, прости меня! Хватит! — Простить? — Саша как-то даже растерялся от моей просьбы, да и я сам тоже. Теперь, когда он перестал меня бить, и прекратились резкие всполохи боли от ударов, я почувствовал, насколько сильно мне больно самому по себе. Мошонка просто разрывалась от боли, саднила, ныла. Мне уже давно было трудно стоять, и я висел на веревках, врезавшихся в пояс. — Да. Прости, — повторил я, поняв, что именно это и должен был сказать. — Я поступил плохо. Не должен был. Ты был ребенком. И ничего не сделал. А я… пидор, наверное. Не знаю. Мне было приятно тебя бить туда. Я не знал, что еще сказать: произнесенное и так было не тем, что я планировал. Я даже сам был удивлен тем, что сорвалось с языка. Сердце стучало, как бешеное, а мысли скакали галопом. У меня были девушки, но ни одна не задерживалась надолго. Я никогда не задумывался об однополых отношениях, а любые намеки игнорировал. Вспомнился молчаливый Кирилл, который сегодня подшучивал. А ведь он слишком уж часто пытается мне услужить. Буквально в рот заглядывает, что бы я не говорил. И с девушками я его не видел. А Саша… Я выдохнул и поднял на него глаза. Он стоял, поджав губы. Светлые волосы, тонкие черты лица, длинные ресницы. И я, возможно, лишил его возможности любви… — Иди ты к черту! — послал он, но в его глазах больше не было такой злобы. — Мне очень больно, — простонал я. — Пожалуйста, развяжи меня. Хватит. — Нет, не развяжу, — мстительно усмехнулся он. — Вы меня оставили в лесу. Вот и ты оставайся здесь. Он приподнялся на носках туфель, разминая ноги, потом опустился на всю подошву. Я всерьез испугался. — Но ты же был в лагере! Тебя бы хватились! А кто меня здесь найдет? У меня даже телефона нет! Никто не знает, где я! Он прищурился, не спуская с меня глаз, а потом пообещал: — Я отвяжу тебя. Через пять часов. А пока подумай о своем поведении. После чего он развернулся и пошел к машине. — Поехали, пап, — донеслось до меня, и автомобиль резво скрылся. Я снова заплакал. Внизу живота пульсировало болью. Я снова начал чувствовать свое тело, и больше всего я чувствовал холод. Я задергался, но вырваться из веревок не получалось: у меня были связаны запястья, руки заломлены за спину, а сам я был привязан к дереву веревками, обернутыми на поясе. Я подумал, что со мной будет, если за пять часов с моими гениталиями случится что-то, не поддающееся лечению. Член торчал из трусов и тоже начал замерзать. Начал накрапывать дождь. Я стоял, со спущенными джинсами и торчащим из трусов членом. И со взбитыми в омлет яйцами. Я даже видел, насколько сильно они распухли. Я стонал и хныкал, потом начал звать на помощь. Было холодно. И больно. Так сильно больно. Саша вернулся явно меньше, чем через пять часов. Прошло около получаса, наверное. Вероятно, первоначально сыграл на страхе: и преуспел. Я уже успел спрогнозировать себе обморожение и ампутацию всего, начиная от яиц и заканчивая ногами. — Сааааашааа, — провыл я и снова заканючил: — Прости, прости меня! На этот раз он приехал один, без отца. На нем были все те же туфли, и я рассматривал их, опустив голову, пока он скатывал веревки. Куртку он переодел на более теплую. Я засунул член в белье, пытаясь не поддаваться панике. Потом не выдержал и сунул руку в трусы, намереваясь ощупать мошонку. Касания не принесли облегчения, боль все так же пульсировала в яйцах. Они покраснели и очень сильно распухли. Я перестал смотреть на себя и вытащил руку. Натянул на трусы джинсы. Саша убрал веревки в багажник и смотрел на меня. — Спасибо, что освободил, — прохрипел я. Горло саднило. Ноги дрожали, и я никак не решался отлепиться от дерева и сделать пробный шаг. Саша закатил глаза, шагнул ко мне и вдруг резко вломил мне кулаком по яйцам. Я издал пораженческий вскрик и сложился пополам. Он удержал меня за плечи, и я услышал, как он смеется. Почему-то это стало последней каплей. По щекам снова потекли слезы, в ушах зашумело. Я вспомнил, как мы смеялись над привязанным к дереву Сашей, когда я бил его по яйцам. Нам было смешно, что ему было так сильно больно в таком месте. Я прикусил губу, вспомнив, что той ночью я отдрочил себе в лесу, на месте, где бил Сашу. Перед самым отбоем, ночью, чтобы никто не видел. Мне было так хорошо дергать себя за член, вспоминая, как я втаптывал кроссовками яйца Саши. Почему я не дал себе отчета в том, что меня это завело, еще тогда? Я испытал удовольствие, делая это. Почему мы выбрали именно его? Он нам почти ничего не сделал. Почему я выбрал его? Вызвался бить его? Светлые волосы Саши, челкой закрывающие лоб, колкие фразы, слетающие с острого языка. Его карие глаза, с мольбой, с ужасом смотревшие на меня. Его слезы. Сколько ему было? Я возжелал ребенка? Саша смеялся, и его горячее дыхание, срывавшееся с губ, я ощущал на виске. Я прижимался к нему лицом, подрагивая от унижения. От осознания. Всё перевернулось и встало на свои места, и я так ненавидел себя, что хотел снова оказаться у дерева, чтобы он запинал меня до смерти. Мне хотелось поцеловать его туфлю. Я оторвал руки от промежности и вцепился в куртку Саши. — Я ненавижу тебя, — выдохнул я, и он замолчал. Убрал руки с моей спины. Я выпрямился. — Я влюбился в тебя. Влюбился в тебя в том летнем лагере, в семнадцать лет: вот что ты сделал. Я был с пацанами, я был лидером. Как мне было показать, что мне похуй на тебя? Я дрочил на том самом месте в лесу той же ночью. Пока ты загибался от боли в больничном крыле или в больнице, где ты там был. Я столько раз вспоминал тот случай. Хотел вернуться в прошлое. Я замолчал, тяжело дыша. На этот раз признание далось легче, потому что я осознавал, что все сказанное было правдой. После того, как я кончил от его ударов, сорвало какой-то блок. Меня переполняли чувства, которые я много лет запирал в себе. Вспоминая тот лес по ночам и скуля от наслаждения от воспоминаний о том, как я запинываю кроссовками маленького мальчика. Самого красивого маленького мальчика во всем лагере. — И что бы ты сделал, если бы вернулся в прошлое? — спросил Саша. — Избил бы тебя снова! — признался я. Он снова впечатал кулак мне в пах.