4
27 сентября 2019 г., 11:48
* * *
— Не подходи. Выставленная вперед, словно щит, ладонь. Взгляд тяжелый. Страшный. С таким взглядом идут убивать. Артем вздыхает и уходит обратно в спальню — писать отчет по практике. Отчет лучше сделать побыстрее, пока еще что-то помнишь. Сдать бумажки, по-хорошему, надо было еще две недели назад — по окончании этой самой практики. Но из-за внутреннего раздрая, накрывшего после разговора с Даниловым в больнице, Артем профукал все сроки на свете, за что имел вызов в деканат и крайне неприятную беседу с замдекана милейшим Алексеем Петровичем. Рычал тот на Артема, кстати, ничуть не хуже Данилова. Договорились, что практику Артему, так и быть, закроют (благо отзывы из отеля он приволок просто блестящие) и оценку выставят «отлично», но чтобы первого сентября отчет сдать — хоть кровь из носу! Иначе… Угроз замдекана Артем ни капельки не боится, но положением, конечно, пришлось проникнуться. А Данилов… Данилова Артем боится еще меньше, чем замдекана. Потому что отлично понимает, откуда и сей грозный рык, и хлещущая в ванной вода. Почти ледяная, кстати, вода. Простудится ведь, балбес! В итоге вместо возвращения к отчету Артем идет на кухню — ставить чайник. Хотя, если подумать, после сегодняшнего визита чай уже должен хлестать у Данилова буквально из ушей. Ничего, ничего. Оклемается Данилов, вернется в разум. Ничего, ничего. Зато с родителями помирился. Ну… «помирился», конечно, сильно сказано. Но хотя бы звонит им каждый день, в гости вон выбрался. Или лучше бы не выбирался? Судя по решительному: «Не подходи». Убьет, стало быть. Имеется такой риск. Артем достает чашки. Наливает себе черный, Данилову — свежезаваренный зеленый чай. С жасмином. Эх… Опять будет рычать. Данилов терпеть не может зеленый чай. Зовет его гнусной травой. Но в больнице сказали, что тот гораздо полезней для даниловского ливера, чем черный. Вот и… Данилов ругается, но пьет. Год или не год — это мы еще посмотрим. А задействовать имеет смысл любые, даже самые странные, резервы. Кстати, «самый лучший в городе по гепатиту» доктор с многозначительной фамилией Задорнов, услышав «оптимистичный» прогноз врачей из «семерки», говорит: «Что за… ересь!», «Это мы еще поборемся!» и «Что они понимают!» Очень уверенно говорит. Во всяком случае Данилов ему верит. Потому как, ежели вдуматься, что им с Артемом еще остается, кроме надежды?.. Из ванной показывается мокрая даниловская голова. — Ты куда мой халат дел? Тон уже гораздо спокойней, хотя и в нем чуткое ухо еще в состоянии услышать отдаленные раскаты грома. Артем несется в спальню. Вот дурак! Несмотря на лето на улице дождь, а в доме — дубак. Вот Артем — исключительно для тепла! — и надевает на себя большой и толстый махровый халат. Который к тому же совершенно упоительно пахнет Даниловым. Ну… или его гелем для душа. Какая, в сущности, разница? Тёмкино воображение совершенно запросто воспроизводит всего Данилова по нескольким ярким нотам знакомого запаха. Так он пахнет, когда приходит в их общую кровать. Мята и лимон. И что-то еще, неуловимое, но до боли родное. У Артема, конечно, и свой халат с некоторых пор имеется. Данилов подарил «на годовщину знакомства» — аккурат в тот день, когда год назад Артем его ловко из бассейна вытащил. Чуть сам при том не утоп, между прочим! Бессознательный Данилов — тяжеленная туша. Как, впрочем, и спящий. Но известно ведь: своя ноша, она не тянет. А вот память Данилова Тёмку всерьез тогда потрясла: ну какой нормальный мужик в наше время всякими дурацкими памятными датами заморачиваться станет? Бабы весь интернет слезами залили: тот годовщину свадьбы профукал, этот — десять лет знакомства. А Данилов… Данилов, как выяснилось, все помнит. Халат подарил, придурок. Теплый, турецкий. Голубой. Голубой! Придурок. Тёмке идет — сил нет. Тёмка в нем просто какой-то эльфийский принц типа Леголаса. Еще волосы подлиннее отрастить — и вообще не отличить будет. Хоть к зеркалу не подходи — самого себя стыдно. А все равно даниловский халат, пусть и вытертый местами и изрядно ношенный, греет сильнее. И пахнет в разы лучше. — Вот. Чего орать-то? Данилов, грозно сопя, натягивает халат на еще влажное после душа тело. На Тёмку не смотрит. Значит, еще не до конца отошел. Артем качает головой и снова идет на кухню. — Чай будешь? — Буду. Уже победа. Ритуал чаепития в их доме — на все случаи жизни: и от горя, когда надо осмыслить и переварить, и от радости, когда требуется чуток успокоить разошедшееся сердце, и после секса, чтобы немножко продлить томную негу, и после ссор. Иногда, конечно, просто тупо потому, что пить хочется. Или как сейчас вот. — Сухариков? Сухарики Артем берет в местной пекарне за углом: ванильные, с изюмом. Данилову, сидящему на жесткой диете, они вроде нравятся. — Спасибо, я сыт. А это уже практически конструктивный диалог. Стало быть, сейчас можно будет нормально поговорить. Наверное, чай для Данилова стоит заваривать не с жасмином, а с мятой. Говорят, успокаивает. Данилов пьет небольшими словно бы натужными глотками, смотрит куда-то сквозь. Сквозь Артема, сквозь стены. Еще совсем недавно такой взгляд способен был напугать Тёмку практически до заикания, а теперь… Теперь, похоже, оценочная шкала его личных страшилок успела претерпеть серьезные изменения. Пусть Данилов смотрит куда пожелает. Лишь бы смотрел. — Тяжело было? Пошлет? Не пошлет? («Любит? Не любит?» Эх, ромашек бы сюда! Побольше. Здоровенный букет.) — Не пойду к ним больше. Достали. Значит, тяжело. Чего и следовало ожидать. — Пойдешь. Они же твои родители. Растили тебя, лечили, когда болел, на море возили. — Они считают, это ты во всем виноват. Ну… — Данилов делает неопределенный жест рукой, — во всем этом. Про аппендицит даже слышать не хотят. Дескать, не могло такого в нашей отечественной медицине произойти — и все. Я им говорю: «Телевизор включите! А еще лучше, интернет». А они: «Ты раньше не был таким циником! Мы учили тебя любить свою Родину, а не лить на нее грязь!» — А ты? — Артему ужасно хочется подойти к Данилову. Обнять его за плечи, прижать тяжелую даниловскую голову к своему животу, но… пока еще рано. — А я… Послал их всех… по матери. — Дани-и-илов! А они? — Мама — в слезы, отец… — Что отец? «Как будто ты не знаешь!» — «Это он, твой… делает тебя таким!» Ну и… Встал батяня и ушел. Дверью хлопнул. — А ты? — И я ушел. Не вернусь к ним больше. — Вернешься, Данилов. Вернешься. Маме-то хоть валокордина перед уходом накапал? — А то! Тёмке и самому бы сейчас валокордин не помешал. Он бы выпил. Да и не сорок капель, а… граммов сто — сто пятьдесят. И не валокордина, да? Оказывается, сколько себя ни готовь вот к такому — не подготовишь ни фига. — Данилов, может, мне все-таки уйти? — Тём, ты-то не начинай, а? Пожалейте меня хоть кто-нибудь. Я же не железный. «А я — железный?» Ладно, для жалости к себе будет ночь. Или следующий день, когда Данилов утащится на работу. Хорошее время года — лето: сидишь целыми днями дома, жалеешь себя вволю. Раньше Артем всегда ждал лета. Тепло, каникулы. А сейчас… Нет, конечно, и сейчас все-таки лучше, чем зима. (Хотя ни на секунду не оставляет мысль, что до следующего лета Данилов может просто не дожить.) Артем берет себя в руки. Все-таки подходит, как хотел, к Данилову, гладит-укачивает, прижимает к себе его дурную башку. Придумал же на старости лет развлекуху — парня в дом приволок! А теперь мается, болезный. Любовник, чай, не котенок, обратно на улицу не выкинешь. Особенно если любовник у тебя — от слова «любовь». Артем, кстати, и ушел бы. Если бы считал, что Данилову и впрямь без него будет лучше. Так ведь не будет. Он не может внятно объяснить даже самому себе, но вполне отчетливо чувствует: нет, лучше не будет. Загнется совсем Данилов под присмотром заботливых родственников. Сложит лапки (лапищи) — и отвалит в один далеко не прекрасный день в мир иной. А вот чтобы так не случилось, Тёмка как раз и нужен — кусаться, царапаться, изводить подколками, притворяться слабым: заботься, скотина, тащи на своем хребте бедолажную, совсем не приспособленную к жизни тварюшку! Ух какой хитрый Тёмка! — Тём, пойдем, а? — тон у Данилова такой неуверенно-просительный, будто не в постель зовет, а на плаху. Иногда, кстати, вот как сейчас, Артем всерьез думает, что и пошел бы. Не в постель, а… — Тём, мне нужно. Смешной. Сначала: не подходи — убью ненароком. Потом: срочно-срочно, приперло — сил нет. Артем понимает: это ему не секса, это ему жизни «вот прям щас» требуется. Напоминания о том, что тело еще есть, что оно хочет. Артем на форумах читал: когда совсем болезнь близко подойдет, первым начнет пропадать желание. А пока хочется… Данилов, кстати, тоже наверняка читал. Или от врачей слышал. Данилов теперь — товарищ медицински подкованный. — Пойдем! В постели — горячо. Данилов будто что-то доказывает: себе, Тёмке, может, даже, как это ни двинуто звучит, своим родителям. Тёмка не возражает. Данилову он сейчас нужен нежный, покорный, трепетный («как лепесток на ветру», хм…). Страсти и ответные инициативы вполне можно оставить на потом. Тем более что… Ар-р-р!.. — Я тебя не порвал? — заботливый. Сытый Данилов на заботу и нежности удивительно щедр. Пока не засыпает. А тут не засыпает — тревожится. — Все в порядке, Данилов. Не видишь? Всю постель тебе изгваздал — так страдал. — Ехидна ты мелкая. — Не мелкая, а молодая. — Дай посмотрю! — Да смотри ты на здоровье! Нет чтобы дать человеку поваляться пластом, порастекаться лужицей после лихой кавалерийской атаки! Доктор Айболит, тоже! — Ты мне в следующий раз в морду дай за такие дела. Без подготовки ведь практически… — Если учесть, что половая жизнь у нас достаточно нескучная и насыщенная… Данилов, ты действительно считаешь, что мне еще требуется… хм… усиленная подготовка? — Все равно, если что — в морду. Со всем возможным ехидством: — Как скажешь, дорогой. Такие у них с Даниловым постельные нежности.* * *
— Колоть меня сам будешь. Привыкай. Артему кажется, что он все еще спит и видит сон. Определенно кошмар. Данилов уже успел извлечь из холодильника и выложить на Тёмкин письменный стол упаковку лекарства в ампулах, рядом расположить в живописном беспорядке шприц, ватные диски, бутылку с водкой. (Откуда только добыл? Вроде бы Артем собственными руками все спиртное в доме на помойку снес.) — Данилов, может, в поликлинику, а? Есть же у них… ну не знаю… процедурный кабинет, где уколы ставят? Данилов с остервенением сдирает с себя футболку и, не глядя на Артема, бурчит: — Был я там. Процедурная медсестра у них — чистый тираннозавр. Здоровенная, глазки и ручки — крохотные. И злобная — будто ты на ее невинность покушаешься. — А тебе красотку в мини-халатике подавай? — Мне бы… чтоб синяка потом на полплеча не было. Понежнее малость. Шея у Данилова, когда смотришь на нее вблизи, — в крупных таких, отчетливых мурашках. И плечи — в мурашках. И грудь. То есть если Артему страшно почти до обморока колоть, то Данилову страшнее раз в двести. Просто потому что. («Возьми себя в руки, тряпка!») — Ладно. Я постараюсь… понежнее. Только ты, если что, постарайся меня не убить. С психу-то. Даниловское плечо дергается. В жесте то ли согласия, то ли отрицания. То ли просто нервный тик. — На подушке будешь тренироваться? — А надо? Ну… давай. Только я сначала в интернете гляну, что и как. Интернет вносит, конечно, некую ясность в последовательность действий и сам процесс, но практически никак не отменяет того факта, что руки у Артема трясутся крупной дрожью. Даже истыканная с остервенением подушка не дает ощущения уверенности в собственных силах. Данилов не бесчувственный предмет интерьера. Он, зараза, живой. — Тём, если ты немедленно не решишься, то я слиняю в туалет и закроюсь там на веки вечные, до самой смерти. И закроется ведь, станется с него! — Ну… давай. («Ты сможешь. Сможешь!» — «Я. Не. Могу».) — Тём, тебе при всем желании не удастся сделать хуже, чем эта тираннозавриха. Ну… Любя, да? — «Ну — баранки гну», — совсем по-детсадовски шепчет себе под нос Тёмка, набирая лекарство в шприц, старательно выпуская из шприца воздух — до смешных пузырьков на кончике иглы, а затем протирая даниловское плечо водкой. Тот ёжится. — Что?! Я еще даже не воткнул. — Х-холодно!.. Холодно ему… Трусит, поди, небось. Больше, чем Тёмка, трусит. Артему внезапно становится настолько остро жаль бледного, трясущегося от страха Данилова, что все получается словно бы само собой: пальцы одной руки осторожно и твердо собирают кожу плеча в вертикальную складку, второй — легко и непринужденно — загоняют в эту складку иглу — ровно настолько, насколько нужно. Поршень идет уверенно и неторопливо. — Что там? — спрашивает, зажмурившись, Данилов. («Не смотреть! Только не смотреть!» Ага. Проходили.) — Да все уже, — удивляясь сам себе, отвечает Артем, откладывая на тумбочку шприц и зажимая место укола ватным тампоном, смоченным водкой. (Надо купить нормальный спирт. Или это… он в интернете видел… салфетки для инъекций. Вот!) — Посиди еще чуток, счас подействует. Кто его знает, как оно тебе по мозгам шибанет. Данилов послушно сидит, придерживая вату рукой. Артем с деловым видом собирает шприц, использованную ампулу и прочую лабуду — несет на кухню, в мусорное ведро. А потом еще долго плещет в ванной холодной водой в лицо, чтобы смыть с души (которую под воду, понятное дело, не засунешь) противное ощущение липкого ужаса. — Тём, заканчивай водные процедуры! Ты мой герой. Синяка завтра точно не будет. Артем оборачивается к внезапно возникшему за спиной Данилову, подозрительно оглядывает его из-под мокрой челки. — А не врешь? — Я?! — глаза честные-честные. — Я вообще никогда не вру.* * *
— Данилов, что с тобой? — В-все в п-п-порядке… — Эй, да у тебя температура! Какого хрена ты меня не разбудил, а?! Градусник куда дел, дубина? — Н-не хотел б-беспокоить… Эт-т-то нормальн-но. — Это — нормально?! Градусник обнаруживается почему-то на кухне, рядом со стоящей на столе солонкой. Стало быть, кое-кто, почувствовав себя хреново, будить не стал, потащился на кухню — измерение температуры проводить тайком. Подпольщик! — Ну, сколько? Ет-тить твою налево, Данилов! Тридцать девять? Может, скорую? — Н-не… н-надо скорую. Эт-то… н-нормально. — Н-нормально?! — от переживаний Артем и сам начинает заикаться, точно и ему скорая нынче совсем не повредит. — Ни с того ни с сего тридцать девять — нормально?! Данилов почти с головой закутывается в тяжелое «зимнее» одеяло, которое приволок из «гостевой» Артем. И еще в одно, «летнее», под которым они вдвоем до этого чувствовали себя вполне комфортно. — Н-нормально. П-противовирусная т-тер-рапия же. Т-ты чего хочешь? Парацетамол дай. Парацетамол обнаруживается совсем рядом — в тумбочке, возле смазки и презервативов. Самое необходимое для жизни. Черт! — Ты знал! Ты знал, что так и будет. Данилов не отнекивается — кивает молча, соглашается. Знал. — Мне врач с-сказал. Организм с-сопротивляется… Артем садится на край кровати, зажмуривается, старательно загоняя внутрь, обратно под веки, непрошеные слезы. — И что, так теперь всегда после уколов будет? Данилов не отвечает — только вздыхает тяжело. Ясненько… Артем укладывается рядом с ним, обвивает руками и ногами поверх двух слоев одеял — для пущего тепла, прижимается всем своим тощим цыплячьим (чего уж там!) телом. Кажется, или от этих простых действий озноб, мучающий Данилова, становится чуть меньше? — Ничего, ничего, сейчас парацетамол подействует, пропотеешь, легче станет. На работу я тебя завтра не пущу, отлежишься дома. Данилов протестующе хрюкает в одеяла. Тоже, хрюкальщик! Ничего… ничего…* * *
Ночью жар и впрямь спадает, и Данилов решительно откидывает от себя одеяла. Артем протирает его полотенцем, дает выпить воды, меняет влажный от пота пододеяльник. Укладывает обратно, укрывает. Наутро Данилов встает по будильнику и отправляется на работу. Упрямый баран! Одно утешает: до следующего укола — чуть больше суток. Конечно, утешение так себе, но все же. («Господи, пусть это будет не сегодня! Не сегодня, ладно? Я… не готов».) Целый день Артем сидит в интернете, читает про противовирусную терапию и ее последствия. Раньше, конечно, нужно было информацию собирать, но кто же знал, что оно… вот так. Укол и укол. С работы Данилов возвращается… никакой. Буквально из серии «никакее не бывает». — Слушай, может, оно все-таки… грипп? — Я в прошлый раз к врачу ходил. Нет, извини. Это… так и будет теперь. («В прошлый раз». А мне, значит, ни звука?! Скотина ты, Данилов!») — И долго… так и будет? — Пока не сдохну. — Данилов, твою мать! — Или не вылечусь. — А ты вылечишься, слышишь?! Обещай! Обещай мне сию же секунду, что… — похоже, Артема все-таки накрывает долго сдерживаемая истерика. Данилов обнимает его трясущееся в сухих, так и не выплеснувшихся слезами рыданиях тело, прижимает к груди, шепчет в макушку совсем тихо. Но Тёмка слышит: — Я стараюсь не давать обещаний, которые не смогу выполнить. Извини, мой хороший… Кажется, это вот «мой хороший» Тёмку и добивает. Контрольный, бля, выстрел. Данилов на нежности не то чтобы совсем уж скуп, но как-то (по-мужски?) сдержан. Надо думать, он и своих пассий женского пола всякими там «рыбоньками», «кисоньками» и прочими «лапушками» в былые дни не особо баловал. Чего уж говорить про роман с мужиком. Хоть этот мужик и носил прежде гордое имя Цыпа. Слезы все-таки прорывают преграды и обрушиваются — ливнем. — Данилов, ты… — Погоди, я хоть переоденусь. Мокрый же весь. Артему неловко. Действительно, после слезопада, который он обрушил на даниловскую парадную рубашку, ту можно только отправить в стирку. Менее радикальные меры ее уже точно не спасут. Неловко, конечно, вышло. — Данилов, как на работе? — Да как обычно. Выглядит он усталым. По-настоящему больным. Вон и привычная складочка между бровей словно бы стала глубже, и тени под глазами — гуще. — А подробности? Я тут, между прочим, томлюсь в одиночестве в ожидании подлинной, живой жизни, а ты… Данилов смотрит на него укоризненно. Но, в общем, так… Как прежде. Пока еще не закрутилось… вот это все. — Ты бы, баба Яга, сначала меня накормила, напоила, в баньке попарила, а потом уж и спрашивала. — Так ужин на столе! Чего бухтеть-то! Руки мой — и «кушать подано, идите жрать пожалуйста»! За ужином Данилов все-таки делится рабочими «подробностями»: — Два ящика водки, мерзавцы, где-то при погрузке потеряли. Хорошей, между прочим, водки. «Кристалл». Ну, я их, сволочей, выведу на чистую воду! — В милицию сдашь? Тьфу ты! В полицию? — Зачем? За два ящика-то? Премии всех лишу к чертовой матери! И виновных, и невиновных. В другой раз станут друг за другом следить пристально. А то взяли моду: «Я не я, и лошадь не моя». А еще бухгалтерша Алина в декрет собралась. Очень вовремя! Говорит, будет работать по удаленке. Знаю я эту удаленку в декрете! — Не от тебя беременна-то хоть? — не может удержаться от дешевой подколки Артем. Данилов смотрит на него квадратными глазами. (Пустячок, а приятно! Обычно Данилов — сама гребаная невозмутимость.) — Да ты чё, Тём?! Ты думаешь, я совсем сволочь, да?! Тёмка смеется. Смеется по-настоящему, от души, запрокидывая голову и взбрыкивая коленками так, что едва не падает с кухонного табурета. Ужасно смешной Данилов! Ужасно… нормальный. Это, впрочем, как-то враз напоминает о том, насколько мало по-настоящему нормального осталось, в сущности, в их жизни. Смех обрывается сам собой. Данилов глядит понимающе. Тёмка еще с прошлого лета помнит, что с Даниловым никогда не надо обманываться его откровенно простоватой внешностью обыкновенного парня из сериала «Бандитский Петербург» (из тех, что в сценах разборок угрожающе играют желваками и потрясают пудовыми кулаками в массовке). Данилов — товарищ умный и проницательный. И по большей части видит тебя насквозь. Иногда даже еще раньше, чем ты сам начинаешь про себя хоть что-то понимать. Вот и теперь… Тень боли, легкое ее эхо мелькает в даниловских глазах. Мелькает — и пропадает, как не было. — Слушай, завтра по прогнозу тепло и дождя нет. Пойдем вечером в парк? На каруселях покатаемся. А то сидишь тут и вправду один… как сыч. Прям передача «Удиви меня!». Данилов. И карусели. В парке. Интересно, это он Артёма дитем несмышленым считает или сам от всех переживаний малость в детство впал? Впрочем, «какая в жопу разница»? Данилов, который хочет в парк, а не валится мешком на кровать в приступе болезненной слабости. Данилов, похожий на прошлолетнего себя как… как две капли воды! Да! — Конечно, Данилов! И спорим, я тебя сделаю на машинках? — Ты?! Меня?! Сопля! Дальше следует легкая потасовка. (На потасовку серьезную у Данилова, очевидно, несмотря на довольно задиристый настрой, сил все-таки нет.) Которая заканчивается, как в старые добрые времена, в постели. Тут Данилов показательно сдается на милость победителя и разрешает Тёмке делать с собой все, что тому только заблагорассудится. И Тёмка отрывается по полной. Гладит, тискает, лижет там, где можно и где нельзя. (Хотя… где нынче нельзя-то?) Данилов сначала лежит с довольно индифферентной физиономией, но потом начинает громко сопеть, покряхтывать, а потом и вовсе стонет так, что у Тёмки все его чакры (или как их там?) в животе огненным узлом завязываются. Тут уж просто никак невозможно не взобраться на стонущего Данилова верхом и… В итоге заканчивается все довольно привычным образом: Тёмка — носом в постель, Данилов — сверху. Ну не умеет человек лежать тихо и получать удовольствие! Даже… не совсем здоровый. Кто бы, впрочем, сопротивлялся! Точно не Артем.* * *
На следующий день Данилов заявляется с работы намного раньше обычного — часов в пять. Ночь у них накануне прошла просто отлично. Ни температуры под сорок, ни приступов внезапной лихорадки. (Похоже, это нынче и есть самые верные признаки удачно прошедшей ночи.) Впрочем, Артем не особо обольщается. Если лекарств не колоть, так и организму не на что нервно реагировать. А противовирусная… она через день. Значит, вечером, после аттракционов. Гадость какая! Но пока… Так получилось, что в Центральном парке культуры и отдыха Тёмка еще ни разу не был. Сначала учеба продыху не давала, потом — практика. После уже и настроение развлекаться напрочь отпало. Данилов — человек занятой: то по врачам, то на работе. А идти куда-то одному… Развлекаться в одиночестве Артем так и не научился. Не, в академии с ребятами у него отношения вполне нормальные: кофе там на переменке в забегаловке за углом хряпнуть (пока Данилов не видит, не одобряет он излишнего кофепития) или неполезный для желудка бургер после занятий в развеселой компании употребить. В кино один раз даже выбирались, пока Данилов в командировку на Север мотался по каким-то своим страшно важным торговым делам. Сидеть дома наедине с собой не слишком-то весело. Другое дело — в кино. Очередной супергеройский боевик в компании беспечных долбоебов. Попкорн там, пиво, кола. Правда, дружбой это не назвал бы даже самый завзятый оптимист. А Тёмка в последнее время на оптимиста точно не тянет. Может, потом и сложится что-нибудь путное на учебе — в конце концов, еще два года занятий, но… Не сейчас. Сейчас ему и Данилова — выше крыши. Да и, если честно, никто, кроме Данилова, и на фиг не нужен. Такие дела… — Щас оторвемся! — Данилов весьма удачно паркует свою «бэшечку» почти у самого входа в парк — возле третьей крутой арки, увенчанной традиционными для сталинского ампира гирляндами переплетенных цветов и колосьев. И красной звездой, без которой никуда. Странно даже, что за вот этими монументально-облезлыми «воротами в прошлое» отчетливо виден изгиб американских горок и слышен восторженный визг катающихся на них посетителей парка. Совершенно потрясающий контраст, ежели кто понимает. Дух захватывает. Петля времени. Отдых — культурнее некуда. Именно к горкам, кстати, Артема и волочет, восторженно сверкая глазами точно мальчишка, Данилов. Артем только успевает поинтересоваться на бегу: — А тебе… можно? — И получить в ответ: — Мне теперь, если подумать, все можно! Единожды живем! И уже ему в руку впихивают билеты, а затем они с Даниловым медленно ползут по наклонной куда-то вверх, вверх, чтобы, замерев на миг на самой высокой точке, сорваться вниз, в пропасть, и орать при этом ничуть не хуже иных прочих. И сидящий рядом Данилов, что характерно, верещит будто последняя девчонка. И не стесняется перед Тёмкой, не строит из себя… хм… крутого мачо. И это греет. Растекается горячей волной где-то внутри… — Не обоссался? — Данилов такой романтик! Тёмка мотает головой и ржет точно припадочный, почти до икоты. И не успевает отсмеяться, как уже поднимается на здоровенном колесе обозрения в чертовой открытой всем ветрам кабинке. И Данилов напротив — довольный, как кот, которому в нужном месте чешут его наглое пузо. Разве что не мурлычет. Потом их мотает на какой-то совершенно сумасшедшей карусели: не кругами, а восьмерками и в финале — едва ли не вниз головами. — Ща блевану! — на весь парк вопит счастливый Данилов, а не менее счастливый Артем рядом вторит ему дурным голосом: — «Таких не берут в космонавты!» Держись, Данилов! Потом — катание на допотопных, изрядно побитых и поцарапанных жизнью автомобильчиках. Артем, как и обещал, зажимает Данилова у борта, но потом милосердно позволяет ему проделать тот же маневр с самим собой. — Следующий раз свезу тебя на настоящий картинг, — обещает окрыленный победой Данилов. — Вот там натуральный драйв. Драйвище, ё! А здесь так, детские игрушки! — И… замирает, глядя вверх. Как они, весь вечер шлындая от одного аттракциона к другому, не заметили этого аттракциона, Артем объяснить совершенно не в состоянии. Как и непонятную реакцию до сих пор веселившегося от души Данилова. Встал столбом прямо посреди парковой аллеи и смотрит куда-то в сторону неба. А там… Ну… корабль. Точнее, не корабль, а очередные качели, выполненные в виде пиратского корабля. (После «Пиратов Карибского моря» мода на эти пиратские корабли просто страшенная. Куда ни плюнь — обязательно в Веселого Роджера или Джека Воробья попадешь. Тёмка еще в Турции на такое до рези в глазах насмотрелся.) Да и ничего, кстати, особенного: раскачивается-раскачивается, потом начинает тормозить. Нет, прикольно, конечно, но… — Данилов, ты чего? — Тёмка, ты помнишь, в Турции?.. Незабываемо. Возле их отеля несколько таких кораблей, стилизованных под пиратские парусники, становились на ночь на рейде, чтобы поутру отчалить, увозя отдыхающих на экскурсии. Популярное семейное развлечение. И что? — Помню. — Ты на таком плавал когда-нибудь? Тёмка пожимает плечами. На какие шиши? Водные экскурсии — дело недешевое. — Нет. Не случилось. — И у меня не случилось. Я их, понимаешь, презирал. И эти дурацкие попсовые фигуры на носу… — Джек Воробей! — понимающе хмыкает Артем. — Джек, — кивает в ответ Данилов. — И паруса, которые никогда не расправятся. Так, для декорации к мачтам привязаны. И мачты — декорации. Потому что мотор. Но на закате… Я всегда жалел, что не умею фотографировать. Когда солнце садится аккурат за таким кораблем. И ты на несколько мгновений начинаешь верить, что все всерьез, все взаправду — и паруса, и капитан Джек Воробей, и вечный попугай с картавыми криками: «Пиастры! Пиастры!» А потом солнце садится… — И на кораблях зажигаются огни, — заканчивает за Данилова Артем. Данилов тяжело вздыхает. — Знаешь, как я сейчас жалею, что ни разу на эту экскурсию не выбрался? Пусть бы даже с дурацкой пенной вечеринкой на борту. Там еще посреди моря возле какой-нибудь живописной бухточки остановку для купания делают… Можно по лесенке в воду спускаться, а можно по такой специальной горке: разогнался как следует — и-и-и плюх! — Какие твои годы, Данилов! — пытается утешить его Артем. — Следующим летом съездишь. Вдвоем съездим. Или давай сейчас, бросай все свои дела — и вперед, к морю. И… Что?! Забыл. Все на свете забыл. Увлекся. Качели-карусели. — Нельзя мне к морю, — вздыхает Данилов и изо всех сил трет ладонями лицо, будто какой-то странный массаж себе делает. Против морщин. — В жару нельзя — вирус начнет еще энергичнее размножаться. В самолет нельзя — печень может не выдержать. И в следующее лето мне тоже… никак. Согласно прогнозам. Пошли домой, а? Они идут к выходу из парка, туда, где как верный пес ждет их оставленная вне праздника жизни черная «бэшечка». Артему хочется плакать и материться, но он изо всех сил сохраняет на физиономии нейтрально-спокойное выражение. Над Парком культуры и отдыха в неспешных летних сумерках загораются разноцветные лампочки — пламенный привет из далекого Нового года.
