6
8 октября 2019 г., 19:17
* * *
Иногда Артему снится Амстердам. Переговариваются туристы, мерцает за бортом ярко-рыжего катера переполненная солнечными бликами вода, Данилов держит его за руку и иногда, улыбаясь, касается губами взлохмаченной ветром макушки. Просыпается Артем в слезах. — Тём, ты чего? — Ничего, Данилов, спи. Данилов спит и смешно похрапывает. Рот приоткрыт, между бровей — страдальческая морщинка, которая с некоторых пор не разглаживается даже во сне. Что тебе снится, Данилов? Тоже Амстердам? Весь остаток ночи Артем не может уснуть — смотрит на него, вспоминает. …После возвращения из заграничного вояжа Данилов загремел в больницу. Как он уверял, вполне планово, на очередное обследование. Может, врал. Кто его, Данилова, разберет? С этакой непроницаемой физиономией только в покер играть. Даже термин специальный имеется — «покерфейс». Обследовали Данилова там знатно. Завотделения лично под свое крыло приняла. Не без рекомендаций Владимира Ивановича, естественно. Но и Данилов, видать, ей чем-то по душе пришелся. Суровая дама. «Коня на скаку остановит, в горящую избу войдет». Доктор медицинских наук, между прочим. Ведущий гепатолог области. Каждый раз, когда Данилова укладывают в больницу, у Тёмки душа сжимается в ледяной комок. Как в день отбытия возлюбленного из дома на казенные харчи сжимается, так только после его возвращения и разжимается. А иногда и тут не до конца. Потому что новости, которые приносит от врачей Данилов, хорошими попросту не бывают. — Меня в очередь поставили. — В какую очередь? Данилов, не томи! За помидорами? За билетами на премьеру «Аватара-два»? Ну? — В очередь. На пересадку печени. Жидкость в животе накапливается, печень отмирает. Скоро буду ходить как беременный. И весь желтый при том. — Данилов, это все из-за нашей поездки, да? Из-за самолетов? А я предупреждал! — Не гони волну, Тём! Поездка ни при чем. Просто… Ну… быстро оно все. Как груженый поезд — вниз, с откоса. Поезд. Танк. Вниз. С откоса. Артем обнимает подозрительно прячущего глаза Данилова, прижимается щекой к колючей щеке. — Не бойся, Данилов. Я тебя и желтого любить буду. И с животом. Подумаешь! А пересадка… Пересадка — это ведь хорошо? Хорошо же, да? — Страшно, Тём. Страшно. Да и… Пока очередь подойдет, пока донора подходящего подберут. Знаешь, по сколько лет некоторые ждут? — А мы и не торопимся. Ведь не торопимся же, правда, Данилов? — Не торопимся, Тём. На тот свет — всегда успеется. Вот такие «разговорчики в строю».* * *
Артем, изо всех сил улыбаясь, наряжает елку. Это их первый настоящий Новый год — вместе, и он не намерен профукать знаменательную дату. — Тём, придется тебе готовиться одному. Работы в конце года — завались. Сплошной аврал. Как бы к тридцать первому все успеть сделать. — Данилов, я в тебя верю. Удивительно, но вот такая простая реплика заставляет Данилова собраться, сосредоточиться, решительно расправить плечи — и ринуться в бой. Когда Артем впервые осознал, какую власть, оказывается, имеет над этой бронированной боевой машиной по имени Данилов, ему сделалось даже чуть-чуть нехорошо. Страшно. Потому что не должен один человек так воздействовать на другого. Словно, попроси ты вынуть сердце и на раскрытой ладони тебе отдать, он это и проделает, не задумываясь — прямо сию же минуту. Впрочем… Артем отчетливо понимает, что и сам… так же. Два дурака — пара. О мыслях, которые черной волной накрыли его в Голландии, во время посещения распроклятого квартала красных фонарей, он старается даже не вспоминать. Не до ревности им сейчас — глупой детской забавы. Ну… показалось что-то такое… померещилось. Когда кажется, как известно, креститься надо. Или плевать — через левое плечо. Тёмка и плюет. Со всем старанием. От души — на все, что не здесь и не сейчас. Потому как… Их с Даниловым девиз в последнее время — «Жить сегодняшним днем». Есть этот день? Спасибо! А что там будет завтра… Елку он покупает сам — здоровую, под самый потолок, так что верхушку приходится резать секатором, а комель чуток обтесывать топориком для рубки мяса, не то не влез бы в крестовину. Крестовины, как и елочных игрушек с гирляндами, у Данилова в хозяйстве нет. «На что они мне, одинокому мужику, Тём? Я и не праздновал дома никогда. Всегда с друзьями в ресторане». — «А сейчас?» — «А сейчас — с тобой. Да мне и нельзя в ресторан: там с моей диетой не справятся». Циничный Данилов. И не поймешь: то ли всерьез, то ли шутит. Артем твердо намерен превзойти ресторан. В конце концов, у них с Даниловым Новый год не просто праздник. Можно сказать, годовщина. Вернуться тридцать первого в свою унылую съемную квартиру и обнаружить во дворе на скамейке замерзшего, практически уже почти превратившегося в ледяную статую Данилова… Того самого Данилова, о котором и мечтать-то давно не смел… Бесценно. Совершенно незабываемо. Улыбка Артема, которую он с самого утра упрямо цепляет на физиономию (праздник же!), становится почти натуральной. Приехал ведь, упрямый черт! Примчался за тридевять земель. Решил все для себя, билеты купил — и приехал. Прилетел. Чтобы… Чтобы… Вот слезы сегодня — совсем не в кассу. Даже счастливые. Правда, в последнее время Артему все труднее объяснить самому себе, от чего он плачет, дурак: от горя? от счастья? Как есть дурак! И впрямь — что лучше? Разойтись, оставив за плечами короткий курортный роман, а потом вспоминать всю жизнь и тайно вздыхать о несбывшемся, или вот так: быть вместе, но при этом день за днем видеть, как медленно умирает тот, с кем… тот, кого… Как уродливо меняется, деформируется под влиянием болезни и лекарств его тело, как исчезает потихоньку надежда из глаз… Артем знает ответ. — Данилов, ты чего так рано? И чего звонишь? Ключи опять на работе забыл? Упс… Это не Данилов. Хотя фамилии у них с этой дамой в норковой шубе почти до пола, безусловно, одинаковые. — Я могу войти? Странно на самом деле задавать подобные вопросы, когда ты уже вошла. Отодвинула вставшего столбом на пороге Тёмку небрежным движением руки — и вошла. Да не в кухню робкой гостьей, а в гостиную — по-хозяйски. — К празднику готовитесь? Мило. Тёмка смотрит на переливающуюся разноцветными огоньками елку (три гирлянды, леди и джентльмены, три!), на даниловскую маму, уже успевшую небрежно скинуть роскошную шубу в кресло и теперь с брезгливо поджатыми губами озирающую комнату. Смотрит — и не знает, что тут можно сказать. «Здравствуйте»? «Как дела?» «С наступающим праздником»? Роскошная сцена — прямо в духе Гоголя. Или Пушкина. В театр так и просится. «Народ безмолвствует». — Странно, что ты все еще здесь. «Странно, что вы — здесь». Насколько он в курсе, с момента подслушанного объяснения Данилова с мамой на кухне в самом начале Тёмкиного водворения в эту квартиру родители в ней больше не появлялись. То ли брезговали пидорским гнездышком, то ли так тонко напоминали беспутному сыну, что перемирие у них временное и до полного мира еще далеко-далеко. — Я думала, у тебя хватит такта исчезнуть, когда… когда Алик… когда у Алика… — накрашенные благородной темной помадой губы дрогнули, сжались. Артем смотрит на эти губы, не решаясь смотреть в глаза. Пялиться на елку, когда с тобой разговаривает мама твоего… твоего… твоего Данилова, не очень вежливо. А еще он думает, что не зря, похоже, Данилов так ненавидит имя Алик. Вот сколько раз этого «Алика» Артем за сегодня услышал? Два? А уже с души воротит. Даниловская мама не садится на диван, стоит рядом, чего-то ждет. Должно быть, ответа. На вопросы ведь принято отвечать? Артем собирается с мыслями, осторожно подбирает слова. Главное — не облажаться. Нечего Данилову жизнь усложнять. Но и прыгать перед ней на задних лапках, точно дрессированная собачонка, совсем не дело. — Простите, не знаю вашего имени… Выражение лица матушки Данилова совершенно бесценно. Надо же, предмет мебели обрел голос! Или подобранный из жалости на улице домашний питомец. Спешите видеть: единственная в мире говорящая собака! — Марина Юрьевна. — Артем. Наверное, Данилов вам говорил. «Говорить-то говорил… — читается в ее ответном взгляде. — Да кто же запоминает клички… всяких». Понятное дело, надеяться получить в ответ: «Приятно познакомиться!» — было бы слишком наивно с его стороны. Он и не надеется. — Так вот, уважаемая Марина Юрьевна… — Главное — не скатиться в сарказм! — Думаю, только вашему сыну решать, хочет он видеть кого-то рядом с собой или нет. Артему искренне кажется, что он — сама вежливость и дипломатичность. Но Марина Юрьевна, похоже, считает иначе: — Ах ты маленькая дрянь! Артем изумленно глядит на нее чуть-чуть сверху вниз. Роста Марина Юрьевна чуток ниже среднего, а сам Тёмка — слегка выше. С чего бы вдруг «маленькая», а? На «дрянь» он, кстати, совсем не обижается. Наверное, с точки зрения даниловских родителей он это самое и есть. Как там говорил любимый герой детства Карлсон? «Спокойствие, только спокойствие!»? — Кофе будете? Или чай? Я эклеры только что испек. Эклерами Артем по-настоящему гордится. Сколько жалоб он видел в интернете по поводу их приготовления! И «не поднялись», и «начинять замаешься», и «крем подгорел». А у Артема и поднялось все как надо, и начинилось от души. И заварной крем (совсем не жирный, даже больной печени можно) получился в самый раз. Марина Юрьевна смотрит на него как на сумасшедшего. Словно он не нежнейшие новогодние пирожные с кофе ей предложил, а мышьяка пополам с цикутой. На брудершафт. — Спасибо, я не голодна. Версаль! Чистый Версаль! Решила задавить «дрянь» королевскими манерами? Подумаешь! Артем за время своей работы в отеле и не на такое насмотрелся. У них однажды некая широко известная в узких кругах отечественная поп-звездочка во время гастролей останавливалась. Инкогнито. Тишины ей, видишь ли, и покоя захотелось. Вот где театр одного актера был! А тут… — Тогда не знаю, чем я еще могу вам помочь. «Сдохнуть!» — отчетливо читается в ее горящем взоре. Артем бы, может, и попытался осуществить этакое страстное пожелание (все-таки его всю жизнь учили быть вежливым со старшими), но спутник жизни, очевидно, подобной радикальной вежливости не одобрит. Да и бросать Данилова одного со всеми его проблемами… Родители — это, конечно, хорошо, но порой они… слишком далеко, даже когда совсем рядом. — Оставь его в покое! Алик говорил… — Ох, какое могучее усилие воли! — у вас… все серьезно. Когда… — Решится или нет произнести это ужасное слово на букву «л»? — Когда кого-то… — Не решилась. — Когда кто-то для тебя… Ему не станешь ломать жизнь. — Почему вы считаете, что именно я ломаю Данилову жизнь? Он мне кажется вполне счастливым. Насколько это, разумеется, возможно в данных обстоятельствах. — С момента твоего появления все пошло… — «В жопу». — …прахом! Ты испортил ему здоровье и репутацию. Да твою ж… черт! Как пел в одной из своих старых песен «Наутилус» (Артем любит ретро), «эта музыка будет вечной!». — Да не я испортил ему здоровье! Просто неудачное переливание крови во время удаления аппендицита. Думаю, он вам и об этом рассказывал. А я — чист. Ни гепатита, ни сифилиса, ни гонореи, ни СПИДа. Ухоженное лицо даниловской мамы при перечислении всевозможных венерических «прелестей» идет некрасивыми пятнами. — Ложь! — Хотите, справку покажу? Стараниями Данилова, который гоняет Тёмку на анализы раз в месяц, у него этих справок уже — полное собрание сочинений. Хоть в макулатуру на благотворительность сдавай. Марина Юрьевна, сразу видно, не хочет никаких справок. Она жаждет мести. И смерти — одного конкретного Цыпа. Но в данном случае Артем ей помочь никак не может. При всем уважении. Что это? Никак дыхательная гимнастика? Похвальное стремление к сдержанности! Считаем до ста? — Как ты не понимаешь! В бизнесе Алика быть… геем недопустимо! С ним никто не захочет иметь дела. Там же половина, если не больше, народу прошла через зону. И живут они… по понятиям. А Алик в их глазах кто? «Петух»! «Опущенный»! Артем держит лицо. Изо всех сил держит. — Ну, если уж совсем «по понятиям», то «петух» и все такое… прочее в нашей паре — как раз я. Вот он только что со всем возможным старанием втоптал сам себя в пол. И ножкой сверху изящно шаркнул. Чего вам еще надо, мадам? А? — Да кто же станет разбираться! Такая странная, болезненная… искренность в голосе, что хочется взять — и согласиться. На что угодно. Ради Данилова. Но дело в том, что разбираться со своей жизнью и со своим счастьем должен прежде всего сам Данилов. Не Тёмка. И не Марина Юрьевна. Сам. И если уж он решил… Не верит Артем в насильственное осчастливливание. И никогда не верил. Слон умирает, когда ложится. Отними у Данилова его стержень — право самостоятельно распоряжаться собственной жизнью, и он ляжет, чтобы больше никогда не встать. Странно, что посторонний, в сущности, человек — Темка — это знает, а собственная даниловская мать… — Кому надо — разберутся. — Да никому — слышишь?! — не надо! Побьют, покалечат, вагоны пожгут. Что ты, наивная фиалка, не знаешь, как в нашей стране бизнес делается?! Самое страшное, когда кто-то со стороны озвучивает твои собственные мысли. Твои тайные сомнения. Артему нужно чем-то занять руки. Протянуть паузу как можно дольше. Он идет к розетке и выдергивает из нее тройник, отвечающий за переливающиеся праздничные гирлянды. Елка гаснет. Какой уж тут праздник! — Он не знает, мама. Зато я знаю. Так что с вопросами бизнеса — ко мне. Данилов! И когда вошел? А Тёмка и не слышал. И Марина Юрьевна, похоже, тоже не слышала. Занырнули в спор — с головой. Интересно, сколько он уже здесь? — Алик! А мы тут… разговариваем. — Я понял. Данилов только что с мороза — даже дубленку не снял. И обувь. Снега в комнату нанес, снежный человек! Артема отпускает. Обещал ведь прийти пораньше — и пришел. Ай да Данилов! Натуральный Дед Мороз! — Тём, ты зачем елку выключил? Я ее еще с улицы увидел. Красота такая! Давай обратно включай! Смотрит Данилов тепло, ласково. Может, немного показательно ласково, но… Кто же его осудит! Не Тёмка, точно. У Тёмки с появлением в комнате Данилова за спиной образовалась надежная крепостная стена, а за плечами — крылья. И все сомнения разом исчезли куда-то, точно их ветром сдуло. Холодным, честным морским ветром. Ветром Северного моря. — Мам, ты кофе будешь? Тёмка такой кофе варит — закачаешься! Даже где-то настоящую турецкую турку достал. И зёрна в специальном магазине покупает, представляешь? И — чует мой нос! — какую-то вкуснотищу к празднику испек. — Эклеры с заварным кремом, — скромно говорит Артем. — Слышь? Эклеры! Так будешь? — Спасибо, я уже собиралась домой. На минуточку вот заскочила. Мне тоже нужно подготовиться к празднику. Ты когда к нам зайдешь, Алик? Папа скучает. Данилов почтительнейшим образом подает матери шубу, помогает одеться. Даже заботливо поправляет у нее на шее золотистый шарф-палантин. — Числа второго, наверное. Завтра мы с Тёмкой будем отсыпаться, обжираться, салюты пускать. — Алик, у тебя же диета! — Не бойся, мама, мы будем диетически-правильно обжираться. Артем бдит. У него с этим строго. А потом — мезимчика дерябнем. Рекламу видела? Полезнейшая для пищеварения вещь! Артем, как всегда, пропускает тот миг, когда Данилов перестает быть серьезным и начинает валять дурака. Хлопок входной двери, усиленный подъездным эхом, в комментариях не нуждается. — Не получилось картины «Возвращение блудного сына в любящие родительские объятия», — разводит руками Данилов. — Долго она тут тебя пытала? Артем думает, что «пытала» — очень верное слово. Руки дрожат, коленки вибрируют, в ушах — шум. — Не слишком. Ты очень вовремя. А чего так рано? — Да раскидал к чертям все дела и домой рванул. Думал, помогу тебе с подготовкой. Или ты уже все? Эй, Тём, ты что-то какой-то бледный! — У меня всё… »…в порядке…» В следующий момент он почему-то лежит на полу и видит над собой испуганную физиономию Данилова. — Тёма? «И зачем это я тут разлегся, словно беременная дамочка?» — Голова закружилась. — Может, скорую? Испуганный Данилов — зрелище не для слабонервных. — С ума сошел? Просто… день сегодня какой-то… суетливый. Сейчас полежу чуток… — Только не здесь! Слышится натужное кряканье, с каким обычно тяжеловес в телевизоре вздергивает наверх супертяжелую штангу — свой личный мировой рекорд, и Тёмка летит. Длится полет недолго — как раз до дивана. Диван, конечно, удобнее пола, но лучше бы Данилов о собственном здоровье позаботился. Тяжести ему поднимать однозначно противопоказано, а Тёмка хоть и не каменная глыба, но и отнюдь не пушиночка. Данилов же вместо того, чтобы отдышаться как следует, суетится: тряпку отвратительно мокрую на лоб кладет, что-то сердечно-вонючее в стакан капает. Артем, впрочем, тряпочку принимает с благодарностью, старательно не замечая стекающих за шиворот крохотных ручейков воды, лекарство выхлебывает одним глотком, даже не поморщившись, и руку под тонометр подставляет беспрекословно. Сто шестьдесят на девяносто. Ого! С чего бы вдруг? Однако для Данилова подобного вопроса попросту не существует. Жизненный опыт? — Ничего себе тебя матушка прессанула! Еще бы немного — и инсульт. Кажется, он пытается шутить, но голос у него совсем не веселый. А напротив — грустный. С горькой ноткой, напоминающей Артему запах сухой полыни. — Ничего, я молодой и здоровый. — Здоровый, это точно! Данилов на кухне роется в домашней аптечке. За последнее время аптечка у них стала ого-го! Чего там только нет! В том числе и таблетки от давления наверняка имеются. Неизвестно, конечно, можно ли это считать таким уж обалденным жизненным достижением. — Вот! Нашел. Таблетка под языком кислая — сил нет. Сводит язык, сводит десны, сводит щеки. Даже нос, кажется, исхитряется завернуться затейливым кукишем. Данилов сидит рядом, держит за руку и смотрит испуганными глазами. Такое выражение глаз Данилову совсем не идет. Он же танк и укротитель крокодилов! (Да-да, в минуту ночной откровенности Данилов поведал Тёмке о живущем внутри него звере. Так что теперь Тёмка весь в сомнениях: а внутри него кто живет? Неужели все-таки зайчишка-трусишка? Было бы обидно.) Шершавые даниловские пальцы на Тёмкином запястье то замирают, то снова вспоминают, как двигаться. Будто крылья бабочки: «Взлететь? Не взлететь?» То ли пульс неудачно пытается щупать, то ли просто стесняется отпустить. — Тём, может, тебе собаку купить? Внезапно! — Данилов, ты чего? Это у меня нынче с головой совсем плохо, а не у тебя. — Ну… Ты один целыми днями… Если вдруг со мной что… — Думаешь, в случае твоей безвременной кончины утешением мне станет четвероногий друг? Вот нет у Тёмки никаких сил. А то бы ка-а-ак двинул Данилова по башке диванной подушкой! И по хребту. Нашел время, понимаешь, поговорить о смерти! — Данилов, да бедная псина с нами двумя такими большими любителями животных с голоду и тоски сдохнет. Я ведь тоже, если подумать, не слишком много времени дома провожу. Учеба. Работа опять же. График, конечно, гибкий, но не настолько же. А младенца этого… гипотетического… собачьего кормить надо пять раз в день. И гулять с ним столько же, если не чаще, — к дисциплине приучать. А потом курс дрессировки… А то вырастет у нас неуправляемый неуч — ужас двора, позор хозяев. Нетушки! Данилов вздыхает, идет, как-то преувеличенно шаркая ногами в любимых разношенных тапках, к окну. Придумал уже себе семейную идиллию: «Я, мой любовник и собака»? Мечтатель!.. Еще бы о детях завел речь… — Когда мы уйдем, что останется? О! Угадал! Только как ему ответить, великовозрастному балбесу, внезапно ударившемуся в философию, ежели на руке — пережимающая запястье почти до боли, гудящая точно трудолюбивый шмель манжета, а по инструкции требуется расслабиться и ни в коем случае не говорить? Зато, конечно, есть время поточнее сформулировать. Во всем, как известно, нужно искать плюсы. — Сто тридцать семь на восемьдесят пять. Идем на посадку. Полет нормальный. Данилов, расслабься, уже! — Ты меня напугал. Я вдруг представил: случись что со мной, и ты останешься… останешься совсем один. Кто тебе скорую вызовет? Лекарство в рот сунет? Артем не озвучивает вслух, что без Данилова ему лекарство на фиг не сдалось. Зачем еще сильнее расшатывать бедолаге и без того не слишком устойчивую в последнее время психику? Но, кажется, ответ очевиден и лежит на поверхности без всяких слов. Разве не так? — Я молодой еще. Меня каким-то дурацким скачком давления не убьешь. Брось переживать из-за пустяков! Вот сейчас еще чуть-чуть отойду — и ты мне в рот что-нибудь посущественнее таблетки сунешь. Данилов возвращается на свое место рядом с диваном, укладывает голову рядом с подушкой, на которой лежит Тёмка. Ворчит устало: — Кто о чем, а лысый — о расческе… Кто еще тут лысый! Артем осторожно водит ладонью по слегка колючему затылку Данилова. Улыбается. Так странно светло и тихо внутри после накатившего внезапно совершенно какого-то экзистенциально ужаса. Рядом она, смерть-то. Вот тут — совсем близко. И захочешь — не забудешь. Потому что обязательно напомнит. — Может, все-таки собаку? Научишь ее приносить таблетки. — И тонометр. — И тонометр, а что? Лабрадоры, например. Или сенбернары. Они умные — спасателями работают. Артем, конечно, сказал бы: «Тебе надо — ты и заводи», но его упорно не оставляет мысль, что не в собаке тут дело. Не о братьях наших меньших печется Данилов. О другом. — Данилов, если ты хотя бы еще чуть-чуть подумаешь в эту сторону, то непременно нафантазируешь себе не только собаку, но и кошку, хомячка, рыбок и троих детей. Погодков. От меня. Знаешь… — Артем трет виски. Голова тяжелая и гулкая, словно чугунный котел, — знаешь… Ведь ни собаки, ни дети не гарантируют отсутствия одиночества и не даруют бессмертия. И я, поверь, ни при каких условиях не смог бы не только сказать, но и подумать: «Данилова уже нет, но зато со мной моя собака! Ура!» — Долго сочинял? — подозрительно косится на него Данилов. И правильно косится. Обычно Артем скорее косноязычен, чем поэтичен. А уж что касается высокой философии… Кто же знал, что на него так вся эта распрекрасная ситуация подействует? Ничего, вот придет давление в норму — опять бекать и мекать начнет. Возвысился тут, понимаешь, вместе с давлением! — Не важно, сколько сочинял, Данилов. Важно, что так и есть. Данилов вздыхает. Ну конечно! Согласиться с Артемом, вот так прямо словами через рот, гордость не позволяет. Дети, собаки, бессмертие… А не согласиться — солгать. Прежде всего самому себе. А врать Данилов не любит. — Может, в кровать пойдешь, поспишь чуток? До Нового года еще времени — вагон. Ясно-понятно: тему переводит. Ну и пусть. — Все-то ты, Данилов, вагонами меряешь, — слабо ухмыляется Артем. — Даже время. Не пойду я никуда — мне и здесь неплохо. Ему и вправду неплохо: мигают, переливаются гирлянды, Данилов осторожно по волосам гладит. Сердце перестает наконец суматошно метаться в грудной клетке, виски отпускает пыточный обруч… Живи и радуйся. Артем бы и радовался, да только почему-то, сам того не замечая, проваливается в сон. В этом сне, как ни странно, они уже не с даниловской мамой, а с его собственной, Тёмкиной, пьют чай с эклерами. Сидят на кухне их старенькой квартиры, жуют себе потихоньку нежнейшие шедевры кулинарии, чай пахнет мятой, кухня наполнена уютным светом. Клеенка на столе старенькая, пожелтевшая от времени — под кружево. Мама, улыбаясь, спрашивает: — Дела-то у тебя как? Тёмка отвечает честно: — Лучше всех! Рассказывает про Данилова, про далекую страну Голландию, даже почему-то про гей-парад, на котором им так и не удалось побывать. Мама не сердится, только замечает: — Фотографии бы, что ли, привез. Матери-то показать! Снимал, поди? Артем подрывается с места: вот дурак! Фоток-то на телефоне огромное количество! — Мам! Я счас! И слышит в ответ недовольное: — Ты куда понесся? Упадешь ведь… Спросонья голос кажется неправильным, незнакомым, а потом накатывает понимание: Данилов! Данилов рядом сидит, рукой за плечи держит. И диван… Диван совсем из другой жизни. Из той, в которой у Тёмкиной мамы нет сына. А у Тёмки… у него есть Данилов. Чтобы будить, когда снится… всякое. Вот поэтому он сегодня и изображал из себя испанского гранда на приеме у ее величества английской королевы. Разве что ножкой не шаркал. Под ядовитое шипение покорно склонял голову. Чтобы у Данилова все-таки, несмотря ни на что, осталась возможность пить на кухне чай с родителями. Пусть даже и без Тёмкиных эклеров. — Эй! Раз уж ты проснулся, может, на стол пора накрывать? — А сам-то? — А я не знаю, где у тебя что. — Данилов, это все-таки твой дом! Артем осторожно садится на диване, трет ладонями виски. Ничего. Как говорится, «будем жить!». — Такой же мой, как и твой. Ежели лампочку ввернуть, то мой. А ежели на стол собрать… Выкрутился! Хитрый Данилов. Тёмке тепло. Все эти даниловские словесные экзерсисы можно сформулировать куда проще: «Это наш дом. Твой и мой». Часы показывают половину двенадцатого. Успеется еще накрыть на стол. Успеется. Конечно, успеется, если… Данилов перехватывает его возле холодильника. Обнимает одной рукой за плечи, другой — за бедра. Щекотно лижет за ухом, прихватывает зубами мочку. Запрещенный прием! — Мы ведь не хотим нарушать традицию, а? — К-какую традицию? — дыхания уже не хватает. А что будет потом? А «потом» будет — в этом Тёмка не сомневается ни на минуту. — Трахаться перед Новым годом как кролики. Помнишь? Артем помнит. А уж тело его, кажется, и не забывало вовсе. Первый совместный Новый год. Разве такое забудешь! — Как кролики — это как? Данилов не тратит время на дурацкие объяснения: просто и без затей загибает Артема над столом, стягивает с него домашние штаны, заворачивает на голову футболку, обжигает голую спину поцелуями. Данилов давно уже не новичок во всем этом гейском безобразии — практически ас. Все-то у него под рукой: и резинки, и смазка. В последней Тёмкин чуткий нюх после некоторых сомнений опознает оливковое масло, но… Данилов точно знает, куда нажать, где потянуть, как заставить потерять себя посреди вот этого… всего. Заставить кричать, срывая голос и теряя жалкие остатки какой-никакой гордости. Впрочем, чушь. Нет у Тёмки никакой гордости в том, что касается Данилова. Нет и не было. Стол скрипит и шатается. (Современные столы! Когда Данилов в таком настроении, ему старинный дубовый, проверенный временем, — в самый раз.) Лампочки в гостиной мигают, пуская по всей квартире разноцветные отблески. Потом взрываются — салютами. Или это не лампочки, а сам Тёмка? И Данилов блаженно рычит, будто дорвавшийся до вожделенного меда медведь. Праздник! А диетический оливье, в котором вареный язык — вместо колбасы и сметана — вместо майонеза, пускай еще немного постоит в холодильнике.* * *
Лениво водя кончиками пальцев по оставленной острым краем стола поперек пуза красной полосе, Артем размышляет о ценности некоторых новогодних традиций. Вон и давление — в норме. И настроение — лучше некуда. И Данилов — само воплощение здоровья и довольства жизнью. Красотища! Даже оливьешечки успели навернуть. И парочку бутеров с красной икрой. Правда, уже после двенадцати часов. А под куранты хряпнули по бокальчику детского безалкогольного шампанского. Два здоровых мужика — детское шампанское. И смех и грех! Данилову, конечно, нынче не только всяческий алкоголь нельзя, но и пузырьки в любом виде противопоказаны, но в праздник — можно. Ежели не злоупотреблять. — С Новым годом, Данилов! — С Новым. — А подарки будут? — Пода-а-арки? А то Артем не видел, как тот с таинственным видом запихивал под елку какую-то блестящую коробку! И на кухне весьма загадочно шуршал. Да и у Артема имеется подарок. Не только собственная, пусть и весьма востребованная нынче, задница. — Подарки, Данилов! Надеюсь, Дед Мороз посчитал, что в этом году мы были хорошими мальчиками. — А мы были? — шаловливые ручищи Данилова незамедлительно тянутся к Тёмкиной заднице, которая не подарок. Или не только подарок. Или… Тьфу! Они, кстати, так и встретили Новый год — голыми, сразу после принятого наспех душа. И в душ бы, конечно, не пошли, но проклятое масло было буквально на всем. Завтра еще и кухню придется драить. Как Новый год встретишь… — Определенно. — Ну тогда ладно… Данилова Артем под елку не пускает. Хотя тот и рвется. Ну чистое дите! В смысле, конечно, тот еще голый младенчик — после душа. — Ты мой зажилишь. — Не зажилю, не беспокойся. Тёмкин подарок — довольно большая плоская коробка в золотой блестючке, даниловский — тоже коробочка, но ма-а-аленькая. И тоже золотая. Похоже, город нынче свихнулся на золотых праздничных упаковках. — Это не весь подарок, — улыбается Данилов, когда Артем с остервенением начинает сдирать золотую гадость со своей доли дед-морозовских щедрот. — Там еще в морозилке. — Данилов, кто хранит новогодние подарки в холодильнике? Коробка забыта. В смысле, конечно, не совсем, но Артем уже успел разглядеть уголок и, кажется, догадывается. И не знает, как на такое реагировать. То ли по башке некоторых… дарителей — со всей дури, то ли целоваться-обниматься лезть. Потому и сбегает на кухню. А там… — Данилов! Это же мороженое. — Оно. Целая морозильная камера, забитая мороженым. Упс! Две морозильные камеры. У Данилова холодильник огромный, мороженое можно будет аж до весны есть. Шоколадное. С шоколадом. В шоколаде. Разные фирмы, разные сорта. Даже из «Баскин Роббинса» некоторое количество. Артем чувствует, что ему решительно не хватает воздуха. И вопреки всякой логике по телу вместо арктического холода пробегает совершенно летний, жаркий огонь. — Мороженое… Наверное, что-то такое проскальзывает в его голосе — трагический надрыв, что ли? Во всяком случае Данилов заявляется из комнаты, дабы проверить: все ли в порядке? — Тём… Я это зря, да? Нужно было лета дождаться? — Данилов, кто же дарит мороженое на Новый год? Спасибо! Тут главное — не разреветься. Обхватить Данилова, прижаться, даже носом шваркнуть. Но слез — ни-ни. — Не расстраивайся. — Вот и не поймешь: то ли Данилов действительно толстокожий гиппопотам, не понимающий оттенков и нюансов, то ли старательно прикидывается. Скорее всего, последнее. — Мы его вместе… того. Схомячим. — А тебе можно? Данилов секунду мнется: то ли правду сказать, то ли… — Если по чуть-чуть… Все-таки правду! — Я тебе дам откусить! — щедро обещает Тёмка и тянет довольного удавшимся сюрпризом Данилова в комнату. Тот еще свой подарок и не думал открывать. — А полизать?.. Дашь? Пошляк! Даже мороженое исхитрился опошлить. Детскую невинную радость. Хотя… фаллические символы и все такое… Анекдотов на тему опять же масса. — Если будешь хорошо себя вести. Довольный этим условным «да» (или чем-то другим), Данилов плюхается на диван, вертит в руках Тёмкин подарок, не решаясь открыть. Тёмка на его месте и сам бы, наверное, не решился. Коробочка получилась такая… ювелирная. С намеком. Жирным таким намеком на то, что бывает только в розовосопливых заграничных фильмах из жизни двух счастливых пидорасов. А что делать, если именно такая упаковка лучше всего подходила под… эту штуку? — Тём, это что? Решился. Ну славатегосподи. — Святой Антоний Падуанский. Чистая правда. Серебряный медальон с изображением именно этого святого Данилов и держит сейчас в руке. И хмурится озадаченно. — А-а зачем? Артем пожимает плечами. — Носить. Он, говорят, если его как следует попросить, защищает от всего. Чудеса совершает. Болезни там неисцелимые излечивает. Крутой святой, понимаешь? Тебе пригодится. — Так я же некрещеный. В церкви, почитай, никогда не был. Разве что так… на экскурсии. — А он обо всех заботится. Даже о тех, кто поклоняется другим богам. Или вовсе… некрещеный. — Тём, зачем? Вдохнуть. Выдохнуть. Он очень надеялся, что обойдется без точных формулировок. — Нам нужно чудо, Данилов. Любое чудо. А тут Наська, наша староста, с предками в Италию подалась. Посреди учебного года, прикинь? Ну я и попросил ее, если в Падуе будет… Их там освящают над его могилой, мощами нетленными… Я читал. Будешь носить? — Буду. Данилов надевает на шею удобную, надежную цепочку якорного плетения, задумчиво теребит серебряный кружок на волосатой груди. — Непривычно? — осторожно интересуется Тёмка. — Привыкну. К уколам же привык. — Ну мерси за сравнение! — Да я не к тому. — Знамо дело, не к тому! А к чему? — Ты свой-то разворачивать станешь? — Сейчас-сейчас… Данилов, у тебя что, деньги совсем лишние?! — Всего лишь планшет. На твой ноут без слез смотреть невозможно. Он даже пишущей машинкой работать не может — посреди абзаца виснет. — Зато я его на свои деньги купил! — Так ведь и я этот не на чужие. Тём, давай не будем сегодня устраивать тут… декларацию независимости? И лезет целоваться, гад. Знает, перед чем Тёмка точно не сможет устоять. Поднес, понимаешь, игрушку, как у богатых мажоров, — в руки взять страшно, не то что использовать по назначению, — и радуется. Гад. Медальон холодный, серебряный в процессе объятий непривычно прижимается к груди. Нагревается от трения, почти обжигает, словно крошечный кусочек солнца посреди зимы. Почему-то Артему кажется, что святой Антоний на этом медальоне поощрительно улыбается: будьте здоровы, дети мои, любите друг друга! Во всех смыслах. Пидоры, если вдуматься, тоже создания божии.
