9
18 октября 2019 г., 15:22
* * *
— Жаль, Данилов, что наш с тобой столь шокировавший твоих родственников роман случился до пересадки, а не после. — Это почему, интересно, жаль? — А можно было бы сказать, что тебе печень женщины пересадили. Или гея. И все, ты ни при чем. Против печени не попрешь. — Пусть радуются, что не от серийного маньяка, да? — понимающе ухмыляется Данилов. — Во-о-от! А ты поторопился. Лицо Данилова внезапно делается серьезным. — Это я на самом деле молодец, что поторопился. — Почему? — Как представлю, что сейчас рядом со мной могла бы оказаться какая-нибудь Юлечка, Олечка… — Ника, — мстительно подсказывает ничего, как выяснилось, так и не позабывший Тёмка. — С ее возмутительно минетным ртом! Просто фантастика, насколько роскошно она смотрелась бы в этом миленьком медицинском прикиде, — он кокетливо разводит в стороны полы воображаемого одноразового голубенького халата и даже приседает в некоей неуклюжей пародии на книксен, — у тебя на толчке в палате интенсивной терапии! Данилов в ответ делает сложное лицо и изображает рвотные позывы. Комик! — Надо будет, кстати, как-нибудь повторить… в домашних условиях. Ты был очень секси. Теперь очередь Тёмки изображать тошноту. — Данилов! Ты извращенец! Впрочем, ежели кого-то и впрямь пропрет на сексуальные игры, костюмчик-то все еще в зоне доступа — никуда, родимый, не делся. Привезя выписавшегося из больницы Данилова домой, Артем вещички аккуратно сложил, убрал в пакет, а пакет — на самую верхнюю полку в солидном, почти до потолка, даниловском шкафу. Вдруг понадобится? Лучше бы, конечно, не… — Данилов, а какие вообще прогнозы? — Тём, ну обязательно это вот все сегодня? Кровать родная, удобная, жратва вкусная, ты — только что из душа. Не только снаружи ведь мылся, нет?.. Артем, слегка подотвыкший за прошедший месяц от даниловских шуточек, ярко полыхает ушами. И не одними ушами. Но… Есть на свете вещи поважнее жара под полотенцем. Данилов, он такой: или брать его горяченьким, когда он тебе любую информацию без всякого принуждения сдаст — лишь бы только побыстрее до сладкого добраться, или приготовиться к долгим, многонедельным пыткам. Нет уж, первое предпочтительней. Чувствуя себя какой-нибудь Матой Хари, Артем небрежным движением руки избавляется от полотенца и медленно идет к шкафу. Пусть Данилов как следует посозерцает и попредставляет, что и кто там нынче себе мыл. А то взял привычку — правду утаивать. Разве это дело? — Так как там с прогнозами? — До двадцати пяти лет — на сегодняшний день. — Максимум, — понимающе кивает Артем, извлекая с полки с бельем тюбик со смазкой и презервативы. Пока Данилова не было дома, он это все утолкал куда подальше — чтобы лишний раз не вспоминать о потерянном рае и не расстраиваться. — А реальные цифры? Данилов вздыхает. Чисто медведь, которому злые люди никак не дают добраться до заветного бочонка с медом. — А реальные… От многого зависит, Тём. Может начаться отторжение. Могут лекарства, которые я пью против отторжения, выдать какую-нибудь гнусную побочку. Вирус мой опять же. Ему только волю дай — он и новую печень сожрет, скотина. — Короче, все зыбко и неопределенно, — подводит итоги усевшийся на кровать Артем. — Помни, Данилов: ты обещал никогда мне не врать. — Тём, я помню. Ну? Это даниловское «ну?»! Вот уж: «Вместо тысячи слов!» — Соскучился? — А сам как думаешь? Думает Тёмка обычно головой. Но не сейчас. Сейчас он в принципе думать не в состоянии. Потому что… Не один Данилов успел соскучиться. — Как насчет поцелуев? — Тём, я тебя зацелую всего-всего, но… Потом, ладно? Я скоро, просто глядя на тебя, кончу. Умеет все-таки Данилов в комплименты! Кстати, раньше он всегда вместо разговоров предпочитал действия. Какие там слова!.. Носом в подушку — и все дела. А слова он после скажет. Но сегодня простота — не их вариант. Когда у тебя грудь и живот в зеленке и пластырях, а из пуза всего несколько часов назад вынули последнюю трубку… Лежи, милый друг, и не дергайся. Или дергайся, но очень-очень аккуратно и лучше — по горизонтали. Артем все-таки целует Данилова — коротко и остро, проводит ладонями по резко вздымающейся груди, по болезненно проступившим сквозь кожу ребрам… Ниже… Нет, ниже он действительно не трогает — а то еще рванет раньше времени. А у него нынче на Данилова ба-а-альшие планы! — Тё-омочка! Черт, Данилов! Ну кто ж так стонет?! Тут спустить можно от одного звука! Вдох-выдох, вдох-выдох. Пое-е-ехали! Артем елозит по Данилову бедрами, помогая себе рукой, насаживается аккуратно, хотя и довольно решительно. В голове вспыхивает: «Ни хренулечки себе! Готовиться надо было поосновательней!» — и: «Вот бы сейчас пригодилась та голландская пробка с хвостиком! Или без хвостика, хрен с ней!» Разумеется, в неотредактированном виде эти мысли скорее напоминают набор разномастных междометий, а все усилия уходят на то, чтобы не выдать их вслух. И кстати, хорошо бы еще не шибко при том морщиться от не самых, честно признаться, приятных ощущений в собственной заднице. А то с Данилова станется начать вдруг проявлять чудеса самопожертвования. И так… — Тём, у тебя всё нормально? — Данилов, заткнись! Уже… да, всё. Немного помедлив, привыкая заново к даниловским размерам, Артем начинает двигаться так, как они оба любят. Данилов дышит тяжело и скрипит зубами, и Тёмка быстро забывает, что, кажется, было там, в начале, какое-то неудобство. Собственные губы он, в отличие от Данилова, не зажевывает намертво — только кусает периодически: вскрик — и прикусить. Ничего, потом Данилов залижет. Данилов опосля оргазма лизучий, будто собака. Огромный такой дог. Пока не заснет. В этот раз не засыпает. Сопит, прижимая Тёмку к груди. — Прости, что так быстро. — Дурак. — Тёмочка… — Данилов. Поверь, мне совершенно без разницы, как кончать — на тебе или в твою руку. Лишь бы не как в том бородатом анекдоте: «Дорогая, ты тут кончай, а я пойду на кухню покурю». — Наверное, к лучшему, что я не курю. Это он так шутит, Данилов. Артем прижимается щекой к его груди, слушает быстрее обычного стучащее сердце, трогает кончиками пальцев заклеенные лейкопластырем шрамы: от грудины — вниз и от пупка — вправо. А еще — чуть повыше — три дырки. — Я стал совсем уродливый, — вздыхает Данилов. — И раньше-то был так себе… — Ерунда! — мгновенно огрызается Тёмка. Что еще тут за дурацкие разговорчики в строю? — Шрамы украшают мужчин. — Так это ежели правильные шрамы. Точно у каких-нибудь киношных пиратов. А я выгляжу так, словно по недосмотру сбежал со стола патологоанатома. Хоть на пляж теперь не выходи. — Тебе все равно с твоим вирусом пока нельзя на пляж. Сам говорил, он от нагрева размножается. А вот когда мы его победим… — Думаешь, все-таки победим? — Даже не сомневайся, Данилов! Даже не сомневайся. — Наивное ты чукотское дитя, Тёмка! Все еще веришь в сказки. — И в Деда Мороза, — серьезно кивает Артем. — Но больше — в современную медицину. В интернет заглянешь, а там каждый божий день — какое-нибудь открытие. — Дожить бы… — Эй! Отставить пораженческие настроения! Ты лучше вот над чем подумай: второй раунд или поспать? Данилов несколько мгновений всерьез размышляет над озвученной проблемой. А потом грустно вздыхает: — Я знаю, что ты в меня веришь, но… Может, поспим? — Ты спи. Я только в душ — и обратно. Когда Артем возвращается, Данилов уже не здесь. Сон, как всегда, охватывает его мгновенно, будто то самое море, и несет куда-то на своих ласковых волнах. Сначала Артем просто сидит рядом, поджав под себя голые ноги, и завороженно смотрит, не в силах насмотреться: живой Данилов. Живой. Живой. Потом аккуратно пристраивается рядом, поверх одеяла — чтобы ненароком не разбудить. Притирается поближе, кладет сверху руку, проверяет, чтобы не давила. «Какой же ты дурак, Данилов! Спать вместе или трахаться — какая разница? Главное, что вместе. А половая жизнь от нас никуда теперь не денется. Новая печень — это… в-вух! Сила!» Через полтора часа Данилов просыпается и со всей убедительностью доказывает, что Тёмка был прав.* * *
— Данилов, как мы теперь будем жить? — Счастливо! — А конкретнее? Нет, жить счастливо Тёмка тоже согласен, но… Ему нужен план. И пусть наконец ради разнообразия этот план составит за него кто-то другой. Устал он быть крутым. Устал как последняя сволочь. — А конкретнее… — Данилов поудобнее упирается локтями в кухонный стол, подносит к губам кружку со своим полезным для здоровья зеленым чаем, с отвращением смотрит в нее, потом все-таки решается отхлебнуть, морщится… Вся эта затянувшаяся пантомима, по мнению Тёмки, преследует только одну цель: выиграть время на как следует подумать. Ну нет пока у Данилова в планах ничего конкретного! До последнего времени было одно — выжить. Выжить, вернуться домой, потрахаться. Дальше? А хер его знает! Впрочем, в конце концов Данилов в несколько глотков все же допивает ненавистный чай и решительно впечатывает пустую кружку в поверхность стола. Похоже, что бы там ни было, Данилов и длительная рефлексия — две вещи несовместные. — Со мной все ясно: буду дома штаны просиживать. На улицу мне пока нельзя — заразы там слишком много. А иммунитета у меня — ноль. Да еще иммуноподавители в лошадиных дозах, чтобы отторжения не началось. Так что заболеешь — пойдешь жить в гостевую спальню. Тёмка понятливо кивает. В данном случае гостевая спальня — не прихоть, а жизненная необходимость. Он бы вообще на время собственной (гипотетической) болезни в гостиницу жить перебрался, да кто ж его отпустит? — Долго планируешь сидеть дома? — Говорят, месяца два при хорошем раскладе. Раз в неделю — в родную больницу на обследование. Работать буду из дома. Телефон там, компьютер. Ничего, прорвемся! Данилов — танк. Нужно только почаще напоминать себе об этом, пока еще настолько живо в памяти… все остальное. — Главное, не перенапрягись с отвычки. Все-таки почти месяц перерыва… — Думаешь, я там, в больнице, только радио слушал и страшные сны смотрел? Артем не выдерживает — тянется через стол, касается руки Данилова, гладит. Не по-мужски оно, конечно, ну и хрен с ним. Сны у него… страшные. — А сейчас? — Что? — Такое… всякое… снится? Данилов фыркает (кто-то усомнился в его брутальности и мужественности?!), но руки не отнимает, наоборот — подвигает чуть ближе, чтобы Тёмке стало удобнее гладить. — Бывает. Точно надо мной стоят три мужика и что-то обсуждают. Недовольными такими, резкими голосами. Просыпаюсь — никого. Тишина. — А с врачом на эту тему говорил? — Говорил. С врачом, сам понимаешь, всякие-разные… странности лучше обсуждать сразу, пока они на тебя… из-за кустов не выпрыгнули и шею тебе на хрен не сломали. — И что врач? — Говорит, остаточная память после наркоза. Мозг «записал» операцию на подкорку, а теперь транслирует, скотина, приятные воспоминания. — И как с этим бороться? — Да никак, — Данилов дергает плечом. — Само пройдет. Можно, конечно, валерьяночки на ночь попить. Или какой-нибудь иной травки. — А ты? — А я на ночь лучше потрахаюсь с одним очень плохим мальчиком! — Данилов! — Тёмка решительно отпихивает от себя даниловскую ладонь и даже встает из-за стола. — Ну ты вообще умеешь говорить о чем-нибудь кроме?! Данилов с минуту смотрит на него, явно прикидывая варианты, вот просто видно, как в мозгу циферки щелкают: щелк, щелк. Тёмка для пущей суровости стискивает челюсти и выставляет вперед подбородок. Он не против секса, но… в свое время. А не… вместо всего. Можно подумать, Данилову не печень пересадили, а совсем другие органы! Наконец Данилов грустно вздыхает: — Конечно, могу. О чем бы ты хотел поговорить, кроме?.. — Например, о будущем. Печень ты получил новую. Два месяца сидишь дома. Что дальше? — На работу выйду. У них там какая-то жопа творится. Прибыль за прошлый месяц чуть не в минус ушла. Ерофеев чегой-то юлит. Короче, «кот из дома — мыши в пляс». — Данилов, я тебя не про работу твою спрашиваю! — А зря. Мы, между прочим, с нее живем. Раньше Артем на такие «невинные» замечания уже давно бы винтом шел. Не любит он, когда ему на его собственную материальную несамостоятельность указывают. Да и не водилось, откровенно говоря, прежде за Даниловым подобного. Вроде бы в самом начале отношений все обсудили и по полочкам разложили: кто, почему и зачем. Ан нет, вылезло! Защищается Данилов, стрелки переводит. Отвлекает. Только от чего? — Ну, если хочешь, давай я съеду от тебя, сниму квартиру и стану жить на одну зарплату. Легче тебе станет? Слава Аллаху, Данилову хватает совести покраснеть. — Тём, так ведь я не о том! — И я не о том. Давай, Данилов, колись! Какую там суперсекретную информацию ты от меня нынче скрываешь? Данилов вздыхает. Точнее, сопит, будто простуженный слон. Артем садится обратно на свое место. Внутренний голос занудно бухтит, что «многия знания — многия печали». Но когда и кого это останавливало? — У меня перед выпиской разговор с Тамарой Петровной был. Про… то, что дальше. Артем поощрительно кивает. Все интереснее и интереснее! — Она только что с конференции вернулась. Из Пизы. Там у них какой-то мощный гепатологический центр. — Данилов! — нетерпеливо подгоняет его Артем. — Ближе к делу! Где мы, а где Пиза? — Короче… — Данилов опять вздыхает. — Лекарство в Европе изобрели. Как раз про мой проклятущий вирус. Говорят, лечит на раз. Артем почти силой удерживает себя в сидячем положении. Внутри словно разжимается пружина. Разжимается — и подкидывает вверх, куда-то к потолку, точно в Новый год — пробку из бутылки шампанского. — Ну?! Это ведь клево?! Это ведь?.. Тебя вылечат окончательно, да?! — Так еще говорят? «Клево»? Тём… это лекарство стоит приблизительно как одно крыло от «боинга». У меня сейчас… Да и раньше, наверное… Тёмка аж дар речи на мгновение теряет. — Данилов! Ты же у нас богатый мужик! Планшеты бедным студентам даришь. На «бэшечке» рассекаешь. На уикенд — в Амстердам. Ты же… «владелец заводов, газет, пароходов», а? Какие вдруг проблемы с деньгами, когда речь идет о жизни и смерти? Данилов смотрит на него… точно взрослый — на разошедшегося младенца. Того и гляди дитя прямо возле киоска «Союзпечати» брякнется на землю и начнет дико орать, колотя ножками и ручками по грязному асфальту. — Тём, ты рейтинг «Форбса» давно изучал? — Что? Какой еще, на хрен, «Форбс»?! — Такой. Сильно преувеличиваешь ты, драгоценный мальчик, мои финансовые возможности. Я же сказал: фирма — в жопе, долги. Машину продать — даже на один курс не хватит. А нужно хотя бы два, чтобы наверняка. Квартиру разве что… И то не факт. И где потом жить? К родителям на постой проситься? В свою бывшую детскую? «Мама, папа, вот он я, а вот — мой молодой любовник. Прошу любить и жаловать!» Так, Тём? Тёмка трясет головой, словно пытаясь вытряхнуть из ушей колючие даниловские слова. У Тёмки из глаз текут — без всякого на то Тёмкиного соизволения! — горячие злые слезы. Тёмке страстно хочется ухватить с плиты тяжелую чугунную сковородку (принадлежавшую, согласно легенде, еще бабушке Данилова) и жахнуть ею… нет, не по чьей-то голове, но… хотя бы об стенку. Чтоб вмятина. Чтоб… от души. Но… сковородка нынче — это непростительная роскошь. Пригодится еще, ежели имущество начнут распродавать. Раритет! Да и квартира больше стоит в приличном, не раскуроченном виде. Спокойнее нужно быть. Терпимее. Нервов в их ситуации, коли те вот так, от души, тратить, не напасешься. Столько времени — сплошные нервы. Считай, без продыху. — Данилов, а если продать эту квартиру, а взять… однокомнатную? В хрущевке? — А ежели не выйдет вылечиться, подыхать я как раз и буду в однокомнатной в хрущевке? — опасно мягким голосом интересуется в ответ Данилов. — Не факт ведь, что поможет. И не факт, что с первого раза. Или со второго. — Тогда фирму свою продай. Что я, в конце концов, нас с тобой не прокормлю? А вылечишься — новую откроешь. Ты же уже всё и всех в этом бизнесе знаешь. Второй раз должно будет легче пойти. Глаза Данилова делаются цвета вороненой стали. Или предгрозового неба. Ка-а-ак жахнет сейчас со всей мочи! И останется от тебя, бедная Цыпа, лишь горсточка пепла. Почему-то в памяти всплывает детский стишок: В высоковольтных проводах Запуталась старушка. И долго наводила страх Ее обугленная тушка. А от тебя, дурашка наивная, даже обугленной тушки не останется, ежели Данилова вдруг рванет. Артем как-то отстраненно спокойно думает, что, пожалуй, никогда не становился причиной настоящего, огненного даниловского гнева. Только в Турции со стороны лицезрел, когда Данилов несостоявшегося Тёмкиного насильника по песку размазывал. Уже тогда можно было бы сделать соответствующие выводы. И не лезть, куда тебе не рекомендует лезть техника личной безопасности. Хочется сжаться в комок, заползти под стол, как в детстве, во время грозы, закрыть уши руками. Но… это же Данилов. Артем встает из-за стола. (Какой-то у них сегодня разговор дурацкий: сел — встал, сел — встал. Не чаепитие, а сплошная физзарядка. Хотя, коли уж говорить об ассоциациях, Артем скорее напоминает сам себе солдата под артобстрелом. Затихло? Э-э нет! Не затихло еще! Ложись!) Идет к Данилову. Из глаз того смотрит (сквозь зрачок — будто сквозь прицел) что-то холодное и жестокое. Точнее, безжалостное. Сожрет — и не заметит. Тот самый крокодил, о котором Тёмке как-то в припадке откровенности поведал любовник? («А я, Данилов? Кто живет во мне?» — «В тебе, Тём, охренительно храбрый заяц».) Ничего. Храбрый заяц — великий укротитель крокодилов. Подойти. Положить ладони на напряженные (просто каменные!) плечи. Прижать к животу тяжелую голову. Наклонившись, коснуться губами колючей макушки. — Ну и чего ты пыхтишь? Я же просто… в порядке бреда. Ты — хозяин, тебе и решать. А я за тобой пойду… куда скажешь. Данилов глубоко вдыхает, а затем медленно выдыхает в беззащитный, прикрытый одной вытертой почти до дыр домашней серой футболкой Тёмкин живот. Горячо и щекотно. Словно этим вот выдохом отпускает все то темное, что так рвалось на волю какие-то секунды назад. И оно уходит, улетает крохотным облачком — прямо сквозь потолок, в небо, в далекую-далекую галактику. Пусть там с ним джедаи сражаются. — Прости. Ты тут немного по больному прошелся. И вот уже тяжелые даниловские лапищи ложатся на Тёмкин зад, сжимают, сдавливают, месят. Совсем не с сексуальной, а с какой-то — сказать кому! — совершенно духовной жаждой. Так скульптор, чтобы унять терзающий его почти болезненный творческий жар, мнет в руках упругую, податливую глину. Пусть. Если Данилову нужно, Артем готов быть чем угодно. Даже покорной бессловесной глиной. Он сдается, уступает. Глаза в глаза, тело к телу. Растекается по кухонному столу, каким-то воистину волшебным образом освобожденному от остатков утренней трапезы. Насаживается на упрямые пальцы Данилова, вымазанные, похоже, в оливковом масле. (Про резинки-то хоть вспомнил? Вспомнил.) Сдается без боя. «Все мое — твое. Ты ведь знаешь, правда?» И только после, расслабленно дыша на кровати рядом с только что вынырнувшим из привычного посторгазменного сонного забытья Даниловым, решается все-таки вернуться к кухонному разговору: — Ну и как мы теперь? В свете известных нам обоим научных открытий? — Счастливо, Тём. Может, и недолго, но определенно счастливо.* * *
— Тёмыч, собирайся — едешь в Египет! Данилов у Тёмки на работе — птица редкая. Хоть в Красную книгу заноси. Не принято у них деловое и личное смешивать. Тёмка, кстати, у Данилова и вовсе ни разу не был. А тут — на тебе! Сюрпрайз! — Данилов, ты чего? Перегрелся? Сентябрь нынче выдался теплее обычного. Ни единого намека нет на раннее выпадение снега. А ведь случается в здешних краях этакое сомнительное осеннее «чудо». Никакого Египта еще вчера, кстати, даже близко в планах не стояло. Прошлым летом они с Даниловым плавали на теплоходе по Волге. Тихо и неспешно. Бродили по переполненной рассыпающимся от ветхости модерном Самаре. Впитывали провинциальную неторопливость шишкинской Елабуги. Даже сделали селфи на фоне памятника букве Ё в Ульяновске. Если бы не та поездка, Артем в жизни не заподозрил бы в Данилове страсти к музейно-экскурсионному времяпрепровождению. «А что делать, если пиво нельзя пить? — смеялся Данилов. — Только и остается, что культурно просвещаться!» Артем ничего против просвещения не имел, только жалел, что искупаться так и не удалось — погода подкачала. Вроде, и матушка Волга (или же матушка Кама) кругом, а фиг. Холодно и дождик то и дело сеет. Близок, короче, локоток, да не укусишь. Или в той пословице речь шла про зеленый виноград? — Перегреешься тут! При плюс пятнадцати… Зато в Шарме — я смотрел! — плюс тридцать четыре. Артем стискивает зубы. Аккуратно закрывает почти законченную таблицу с отчетом. А то наваяет еще, пожалуй, на нервах… Вот ведь! — Данилов! Вменяемо. С чувством, с толком, с расстановкой. Какой, на хрен, Шарм? Данилов светится. Сам, изнутри. И вовсе не потому, что за окном — солнце и золотая осень — в самом разгаре. — Я вчера на очередном обследовании был. — Я в курсе, — старясь быть терпеливым, кивает Артем. — Чернавскую встретил. Она меня сегодня с утра к себе звала. Ну и… Пошел я. Поговорили мы, короче. — Счастлив за вас! Нет, ну в самом деле! Что за дурацкая манера тянуть кота за яйца?! — В Египте мое лекарство начали производить. То самое. По лицензии. Артем про «то самое» знает теперь практически все. И сколько оно стоит в ихних цивилизованных европейских ебенях. И как выглядит физиономия высокого чиновника от Минздрава, когда его спрашивают, нельзя ли включить сию панацею от проклятого вируса в список бесплатных лекарств. (Тёмка сам к этой сволочи на прием прорвался. Данилов не пошел — слишком гордый, за себя просить! — а Тёмка прорвался. Он не за себя. Нашел у бывшего однокурсника брата-депутата, даванул через него, и… пшик!) И то, что наши врачи имеют официальное указание не выписывать пациентам данный препарат — буквально под угрозой увольнения. Данилов даже в итальянский город Пиза смотался, чтобы ему там рецепт оформили. Районная поликлиника, елки! Зато итальянскую землю потоптали и падающую башню для фоток поподпирали. И профессор рецепт выписал. Но… «Лекарство не зарегистрировано в России. Ничем не можем помочь». С-суки! Данилов, конечно, держится молодцом. А вирус внутри него размножается и жиреет. И к новой даниловской печени присматривается. Пристально. — Данилов! — Тоже недешево, но… Это мы потянем! Поедешь? Я бы и сам, но… — Плюс тридцать четыре. Высокие температуры для Данилова по-прежнему почти смертельны. В Италию поэтому и мотались зимой. — Именно! Слетаешь? Я тебе путевочку в пятизвездный отель прикупил. Первая линия. Поплаваешь среди кораллов, на рыбок посмотришь. И лекарство заодно прикупишь. — Данилов, ну вот на хрена, спрашивается, этот аттракцион невиданной щедрости? Я бы на денек слетал, в отеле попроще ночь перекантовался — и домой. Дешево и сердито. — Тём, ты оптимист. А если лекарство откуда-то придется везти? Это у Чернавской кто-то из ее больных в Шарме брал, потому туда и едем. А так… Сведения крайне расплывчаты и неопределенны. Нужен запас времени на всякие внезапности. Ну и… Шесть часов самолетом — туда, шесть — обратно. Акклиматизация, хотя бы минимальная. Тём, я еще не готов к твоей безвременной кончине. Артем и сам, конечно, к такому не готов. Ну… ладно. — Слушай, да кто ж меня отпустит в сентябре? Ты же сам говорил: в отпуск зимой пойдем. В Великий Устюг смотаемся. На родину Деда Мороза. — И в Устюг смотаемся. Дня на два-три. Долго ли умеючи? Тёмочка, не бухти. Я с твоим начальством все утряс. Отпускают тебя. На неделю. Тёмка привычно душит в себе бешеный порыв дать кому-то в морду. Решил он! Путевочку купил! С начальством утряс! А поговорить? Дома, в нормальной обстановке поговорить, а? В конце концов, конечно, как всегда, приходится брать себя в руки. Артем устало трет ладонями лицо. За целый трудовой день не устал, а тут пятнадцать минут разговора — и сил уже нет. — Брошу я тебя, Данилов, к такой-то матушке! Вот вылечу — и сразу брошу. Чувствую себя не мужиком нормальным, а какой-то тряпкой, об которую ноги вытирают. Словно у меня ни воли своей, ни права голоса нет. Ладно, не рабочий это разговор. Дома вечером, если что. У Данилова на физиономии сложная смесь обиды и решимости. — Работай. Я тебя в машине подожду. — Мне еще… почти три часа. — Похрен. Подожду. Артем пожимает плечами: — Жди. Домой они едут в молчании. Бормочет радио, иногда начиная выдавать смутно знакомые импортные мелодии. Ладно, хоть не попсу. С Данилова станется внезапно какую-нибудь «Любэ» ностальгически врубить. Про батяню-комбата. Дома пахнет ужином. Артема слегка отпускает: не сидел хитрый Данилов три часа под окнами отеля, не мучил свой и без того не слишком здоровый организм голодом и неудобной позой. Вон даже гречки отварил и Тёмкины паровые котлетки в соусе в микроволновку сунул. Хозяйственный! Сытый Тёмка — добрый Тёмка. — Ладно, Данилов. Когда у меня самолет? — Ночью летишь. Давай ищи плавки там, шорты… Деньги на лекарства и на прожитье я тебе на карточку кинул. Должно хватить. Не хватит — шли эсэмэску — еще переведу. Богатенький Буратино! Чемодан собирается быстро. Наверное, на волне еще не до конца покинувшей Тёмкин организм злости. Ну не любит он, когда вот так… Острая аллергия у него с некоторых пор на… сюрпризы. Да и оставлять Данилова на целую неделю одного… — Тём, смотри какая масочка шикарная! С трубкой. И ласты. — Еще я с собой ласты не пёр! Данилов, у тебя точно все в порядке с головой? — Так рифы же! Рыбки! «Рифы! Рыбки!» То ли дитя малое, неразумное, то ли идиот с пылающим взором. — Данилов, ты мне лучше расскажи, как себя вести в тамошних аптеках. Сам знаешь, мой английский в последнее время стал лучше, но не за счет медицинских терминов. Данилов подходит вплотную, обнимает, гладит по спине. — Ты не грейся. Я тебе в инете гида крутого нашел. Дам контакты. Народ его хвалит. Он тебе поможет за определенную сумму. Или, если хочешь, путевки у него какие-нибудь купи. Дельфины там, верблюды. Я с ним списался уже. Он тебя у отеля подберет, до аптеки довезет, там все сам на своем древнеегипетском разрулит. От этакой конкретики Артема чуток отпускает. Ради даниловского лекарства он бы и на край света поперся, не только в Шарм. Ради того, чтобы побороть уже проклятущий вирус. А не ради кораллов, дельфинов, рыбок. — Данилов, ты иногда меня страшно бесишь. — Тёмочка, я иногда сам себя страшно бешу. Представляешь, каково мне с самим собой всю жизнь жить? Как думаешь, мы успеем?.. Разумеется, они успевают. И даже два раза. В самолет Артем садится сонный и буквально затраханный. Так что шесть часов полета пролетают почти мгновенно. Его не смущают ни вечно орущие дети, ни вполне ожидаемый дискомфорт набитого под завязку чартерного рейса. Тёмка сонно размышляет о том, что предаваться перед вылетом бурной страсти у них с Даниловым, похоже, становится настоящей традицией. Хотя сидеть потом… сложновато. Или это сиденья — дрянь? Очень осторожно сквозь тонкую джинсовую ткань он гладит синяк, оставленный нетерпеливыми пальцами Данилова на левом бедре. Точно не на неделю прощались, а по меньшей мере на год. Мысли о Данилове сменяются рассуждениями о том, что нужно напомнить начальству о новых простынях, старые уже скоро окончательно утратят приличный вид. А еще он думает о детях… Ну вот на кой черт тащить младенца, который еще ни говорить, ни ходить не может, за тридевять земель с очень жесткой акклиматизацией? Или вот этих, постарше, кому явно положено в сентябре быть в школе, просиживая штаны на уроках? А еще он думает о дельфинах, с которыми с удовольствием бы поплавал, если бы… Если бы рядом был Данилов. Потому что без Данилова… «Без кота жизнь не та», да? И только об одном Артем не думает: о том, что лекарство, за которым он сейчас летит «через горы, моря и зоны турбулентности», может не подействовать. Потом все-таки получается уснуть, и снится ему, будто они с Даниловым гуляют по ночному зимнему городу, по скрипучему снегу, а по небу над ними в желтом отблеске фонарей проплывают киты и дельфины. А еще — стаи разноцветных переливающихся рыб. Грациозно плывут, никуда не спеша, и губы Данилова на Тёмкиных губах — холодные от падающего хлопьями снега. В аэропорту воздух пахнет солнцем и морем. Артем тихо радуется, что ему не нужно получать в общей толкучке багаж, и спокойно ждет остальных в автобусе с включенным на полную мощность кондиционером. А ведь еще только утро! К Данилову летит эсэмэска: «Привет из Африки!» Ответ возвращается почти мгновенно: «Все хорошо?» И он честно отвечает: «Да». Потом — довольно долгий путь в отель (с Тёмкиным всегдашним везением отель этот находится на самом конце их автобусного маршрута. Уже все туристы развезены по своим местам отдыха, а Тёмка все едет, едет). Правда, в конце концов отель оказывается хорош. А уж Тёмкин номер — с видом на море — и вовсе настоящее чудо. Ай да Данилов! А говорил, путевка горящая! Балконная дверь открывается прямо на пляж. Переступил через невысокие перильца — и беги ныряй. Совсем недалеко покачиваются на волнах похожие на детский конструктор разноцветные пластмассовые кубики пирса. Над головой шелестят листвой финиковые пальмы. Тёмка принюхивается: странно — вроде и похоже на Турцию, а вроде и не то. Первое, что он делает, — звонит даниловскому супергиду Малику. (Артем еще долго хихикал, насколько это имя созвучно столь нелюбимому Даниловым Алику. Практически родной брат!) Тот говорит по-русски бегло, с легким арабским акцентом — округло, плавно: «Нет, нет, конечно! Только завтра, окей? Сегодня… нет времени». Окей, конечно. Артем встряхивает головой, с интересом разглядывая телефон у себя в руке. Вот так просто, что ли? Завтра и?.. А сегодня… Данилов, прощаясь, сказал, очень серьезно глядя в глаза: «Передай от меня привет морю». Что ж, самое время! Артем надевает плавки, пластиковые сланцы и, оступаясь по раскаленному песку, спешит к пирсу, который на довольно приличных волнах изгибается и подбрасывает идущих по нему, словно норовистый водяной дракон. А по бокам от пирса — кораллы и разноцветные рыбки, каких раньше Тёмка видел только в дорогих аквариумах. Все-таки Египет — это тебе не Турция. Теперь бы только не захлебнуться с непривычки в даниловской маске. Захлебнуться не получается, получается влюбиться. В воду, которая гораздо более соленая, чем в Средиземном море. В настоящие, живые кораллы и стайки разноцветных рыбок вокруг них. В волны, что здесь, на глубине, совсем не вызывают страха — просто подбрасывают: вверх… вниз… вверх… вниз… Возле металлической лесенки, по которой с пирса спускаются в воду купальщики, шевелит роскошными плавниками испуганная и оттого несколько агрессивная полосато-рыжая крылатка. В номер он возвращается на дрожащих ногах и, кажется, совершенно сгоревший. (Данилов велел купаться в футболке и даже эту самую футболку в чемодан сунул, но… кто бы о ней вспомнил!) Ничего. На ночь можно будет от души намазаться пантенолом. — Артемчик! Ты ли это?! Будь оно все проклято! А ведь так хорошо начиналось! Шведский стол оказался вполне приемлемым. (Не сравнить, понятное дело, с Турцией, но… приемлемо.) Кондиционеры в ресторане работали на полную мощность. Даже арбуз нынче вынесли на десерт. И Артем успел урвать пару кусков настоящего летнего счастья. А на выходе… — Какими судьбами, Тёмочка, родной?! — Отдыхаю. Витя. Витюша. Витёк. Вот о ком Артем, оказывается, уже и думать забыл. С тех самых пор, как Данилов подобрал его, будто брошенного щенка, на берегу Средиземного моря. — Один отдыхаешь? — Один. Тут, наверное, требуется изобразить встречный интерес и полюбопытствовать насчет самого Виктора, но… лениво. Тем более что… — Неплохо, видать, насосал. — Что? — Папика себе богатенького нашел, говорю. Иначе на какие шиши ты нынче по пятизвездным отелям разъезжаешь? Артем все-таки вскидывает глаза и встречается взглядом со своим прошлым. (Век бы его не видать!) За минувшие годы Витя почти не изменился — все такой же бронзовый красавец с обложки. Только, разумеется, заматерел. Утратил былую юношескую звонкость. И в лице появилась легкая… потасканность, что ли? Или это просто Артем нынче совсем недобрый? — Вить, извини, жарковато тут… общаться. Я — в номер. — Так пойдем вместе, вспомним былое! Ты ведь не забыл меня, Тёмочка, а? Потому что я тебя не забыл. Артем прислушивается к себе. (Правда, слышит почему-то только крики детей в бассейне да шум крошечного искусственного водопада, который ощущается как-то странно в обступившей со всех сторон удушливой жаре.) Раньше он при такой встрече обязательно испытал бы острый приступ паники. Дергался бы. Задыхался. Пытался удержать в груди рвущееся оттуда глупое сердце. А сейчас… Сейчас он только улыбается и небрежно отодвигает заступающего ему дорожку Витю. Плечом. — Извини. Как-то не вспоминается ничего. Склероз. Пока, Витюша. Из номера он отправляет эсэмэску: «Я тебя люблю. Здесь весь вайфай платный». — Ну и хрен с ним, с платным вайфаем, — уже через минуту выдыхает ему в трубку Данилов. — Я до чертиков соскучился. Кстати, надеюсь, ты перед купанием не кладешь хлеб для рыб в плавки. А то эти сволочи откусят тебе самое дорогое.* * *
Возвращается Артем домой победителем. И страшно трусит на таможне, что кто-нибудь решит прикопаться к горе лекарств в его багаже. Там и впрямь гора — целых полчемодана. И не столько тот самый препарат (хотя и его в достатке), сколько сопутствующий, бесплатно полученный по внезапной акции. «Бонус!» Спасибо белозубому супергиду Малику, который совершенно бесплатно свозил Тёмку в единственную в округе приличную аптеку, долго объяснялся с весьма скверно говорившим по-английски (но бодро по-египетски) продавцом, потом переводил суть объяснений слегка струхнувшему от этого всего Артему, а потом еще и вез его обратно в отель. Смеялся: «Ты им один целую месячную выручку сделал!» Чтобы через два дня (лекарство пришлось-таки везти аж из Каира) снова появиться возле отельного шлагбаума. Денег он у Тёмки, кстати, за труды так и не взял. Сказал оскорбленно: «Что, я не понимаю? Вопрос жизни и смерти!» Получилось, конечно, слегка пафосно, но Тёмка чуть сентиментальную слезу не пустил. Его всегда поражало, когда люди, ничем тебе ни с какого боку не обязанные, вдруг вели себя… как люди. В отличие от самых, казалось бы, близких. Он даже пожалел, что не купил у Малика ни одной путевки. Ну не было нынче настроения ни на дельфинов, ни на верблюдов. Ни на легендарный цветной карьер. Ни на Витю. Вот кто от души портил Тёмке прекрасное во всем остальном пребывание на древней земле Египта. Появлялся внезапно, начинал притираться всем телом, делать грязные намеки и вообще — изо всех сил лез под кожу. Артему стоило большого труда не дать ему в морду. А еще не жаловаться во время вечерних разговоров Данилову. Тот и так страдал (пусть и делал вид, что страдает не всерьез, понарошку): «Бросишь ты меня, Тёма, ради какого-нибудь роскошного, молодого и здорового шейха!» Тёмка обещал непременно вернуться и затрахать ревнивца до бессознательного состояния. Короче, не до Вити. У Витюши, кстати, похоже, с шейхами на жизненном пути тоже не срослось. Во всяком случае вкалывал он в Тёмкином отеле простым аниматором. И свободного времени у него, как и положено простому аниматору, было не слишком много. Так что на блядки и горячие воспоминания о совместном прошлом Витюшу тянуло редко, но метко. Зажать где-нибудь, похватать за разные места… Но ничего… Артем тоже за прошедшие годы сил и борзости поднабрался. Отбился. Выжил. Честь свою девичью не утратил и в целости доставил на родную землю. — Данилов! Жаль, аэропорт — совсем неподходящее место для того, чтобы повеситься на шею и зацеловать до потери памяти. Не в случае двух взрослых мужиков. Определенно. Приходится ограничиваться немножко нервным рукопожатием и легким (ну… в случае Данилова — не очень) похлопыванием по спине. В машине Данилов, пользуясь довольно серьезной тонировкой, все-таки Тёмку целует, точно печать ставит: «Мой». Теперь можно считать, что таможня дала добро на нахождение в родной стране. — Думал, ты уже никогда не вернешься! Дома в коридоре — жесткие стены. И после привычной уже жары — странно холодные. Особенно когда голыми лопатками. Теми, с которых шкура — клочьями. Впрочем, паленой спине от прохлады — сплошной кайф, сердцу от торопливых даниловских ласк — просто охренительно, а тело рвется навстречу, поскольку неделя порознь — это много. — Данилов, может, все-таки в спальню? — В спальню — потом. Потом так потом. — М-м-м… Ты соленый. — Купался до самого отъезда… — М-м-м… И здесь… — Везде, Данилов, везде. Потом, уже в постели, повторив все «с чувством, с толком, с расстановкой», засыпающий Данилов бормочет во влажное от пота Тёмкино плечо: — Ты привез мне кусочек моря… И вырубается раньше, чем Тёмка успевает хоть что-нибудь ответить. А тот привычно уже смотрит на спящего Данилова и думает: «Все моря мира, Данилов, сколько их ни есть на свете. Все — для тебя».* * *
— Дай попробовать! — Сам знаешь, тебе нельзя. Местное вино производится из слегка подвяленного на жарком солнце винограда. Полувиноград-полуизюм. Он растет на скалах, буквально стелется по ним, цепляется своими упрямыми лозами, спасаясь от яростных морских ветров. — Ну хотя бы только понюхать! — Данилов молитвенно складывает руки под подбородком. Дурачится. Разве Артем может ему всерьез сопротивляться, когда он такой? Правильный ответ: не-а, не может. — Р-рай! — блаженно рокочет Данилов, прикрывая глаза и смакуя действительно крохотный глоток золотого вина. — Будто пьешь солнце. — Данилов, — пытается быть строгим Артем, — не увлекайся! — Мне врач что сказал? «У вас прекрасная здоровая печень. Только без фанатизма!» У Данилова прекрасная здоровая печень. И полное отсутствие вируса. Спасибо заветному лекарству! Данилову можно летать самолетами и купаться в море. Загорать, конечно, все еще не рекомендуется, но он и прежде… до всего… не был любителем этого дела. Главное, при любом раскладе не пропускать прием таблеток против отторжения. И в положенный срок укладываться в больницу на обследование. Ну уж за этим Артем следит в оба глаза, если вдруг сам Данилов со своей ненормальной работой про все на свете забывает. Придумал, например, собственный отель открыть. В Тюмени. — Пойдешь управляющим? «Без тебя?!» — Эм-м… Далековато. — Да ничего. Снимем на первое время квартирку… Я тут присмотрел по объявлению… — А эту сдавать будешь? — Зачем? Мы же не навсегда. А дом — это дом. Так что с Санторини они с Даниловым, похоже, туда и отправятся. Прямиком в Тюмень. Артему все равно. «Дом — там, где сердце». Банально, но факт. — Тёмочка, ты ведь не съешь один эту вкусняшку? Началось! Почему-то нет для Данилова пущей радости, чем утащить у Артема кусочек-другой обалденного десерта. — Я тебе предлагал взять две порции. А ты… — Ну Тёмочка… Артем пожимает плечами и печально провожает взглядом уплывающий к Данилову десерт: мороженое с бананом, шоколадом и орехами. Назад вернется меньше половины. Проверено! В следующий раз надо все же заказать две порции. Чтобы не смотреть жующему Данилову в рот, Артем вынимает из кармана телефон и начинает фотографировать: горшок с какими-то яркими цветами у края террасы, на которой расположено кафе. Белые стены домов и белые же крыши, убегающие по склону вниз. Синие купола вдали. Крутые белые лестницы. И море. Такого сумасшедшего оттенка, что кажется: кто-то серьезно переборщил с фотошопом. (Не увидел бы своими глазами — ни за что не поверил бы, что такое бывает на самом деле.) И Данилова, блаженно щурящегося на солнце. Живого загорелого Данилова в дурацкой соломенной шляпе. — Перед отъездом в Тюмень нужно будет к родителям заехать. Батя звал на шашлыки. Ты со мной? — А мама? — осторожно уточняет Тёмка. — Что мама? — Мама твоя тоже звала? — Ну… ты же знаешь мою маман… Будет осуждающе поджимать губы и подкладывать твоего любимого салатика. Не требуй от нее слишком много. Артем и не требует. Шаткое равновесие, которое установилось между ним и родителями Данилова, совершенно определенно тот самый мир, который лучше доброй ссоры. Удивительно, но первый шаг навстречу сделал даниловский отец. Вот уж от кого Артем ничего такого не ждал. А мама… мама до сих пор поджимала губы. Хотя гадости уже вслух не говорила. Ладно. Авось расстояние до Тюмени сделает общение с родственниками еще более терпимым. — Пойдем? — Данилов глядит виновато. Десерт он съел полностью. Впрочем, Артем не сердится. С Даниловым случается такое, когда он нервничает. А разговоры о родителях — это до сих пор нервы. — Пойдем. Данилов просит у официанта счет. Расплачивается. А потом они неторопливо ползут по белой лесенке вверх. Артема по первости страшно смущали все эти лесенки. Даже в отель нельзя попасть, просто шагнув в холл. Нет, сначала требуется открыть дверь, которая, на первый взгляд, не ведет никуда. Дверь, а за ней — небо. Кинематографичненько так, образно. Дверь в небо. Их тут полно — разноцветных дверей в пустоту. Правда, если открыть, дальше видна лестница, которая приведет куда надо. К прохладе белого номера с кондиционером и огромной кроватью. (Данилов выбирал!) К разноцветным зонтикам возле бассейна, наполненного ласковой водой цвета сумасшедшего здешнего неба. Бассейн, конечно, это так, полумера. Обычно Данилов берет напрокат машину, и они едут на пляж. Море на Санторини повсюду, но добраться до него не каждому дано. Поэтому сегодня они просто гуляют по острову, а завтра перебираются на Крит. Данилов говорит, что Артему там понравится, и Артем ему верит. Потому что верит всегда с той поры, как Данилов надел ему на шею кожаный шнурок со странным, не то детским, не то языческим амулетом — «куриным богом». — Тём, я тут подумал… Если со мной что-нибудь случится… — Лучше бы ты не думал, Данилов. Они стоят у бассейна, облокотясь на белые каменные перилла, и смотрят на синее-синее море и белый город внизу, у их ног. Все это похоже на сказку, в которой нет ни боли, ни смерти. Только море — и вечность. Только загорелая рука, спокойно лежащая близко-близко к твоей руке. Никого нет, кроме них. Никто не увидит. Никто не осудит. — Тём, ну ты же знаешь: каждый год кто-нибудь из тех, с кем мне в одно время делали пересадку, умирает. То отторжение, то рак на фоне подавителей. Дело-то такое… Артем упрямо сжимает губы и резким выдохом сдувает со лба чересчур отросшую челку. Приедут домой — сразу к парикмахеру. — Ты мне обещал как минимум двадцать пять лет. Данилов улыбается. Ему все нипочем. Он и в реанимации, только что вынырнув с того света, поди, улыбался. — Мы будем к этому стремиться, но… Танк. Ежели уж решил что-нибудь сделать (или вот как сейчас — сказать), непременно сделает. Или скажет. — Ладно. Я слушаю. Можно было бы, конечно, еще и руки на груди скрестить для пущей демонстрации протеста, но… Слишком жарко сегодня для пафоса. — Если со мной что-нибудь… случится, не хочу, чтобы меня хоронили в земле. В горле Артема — ком. — А как… хочешь? — Кремация. И чтобы прах развеяли над морем. — Твои… не согласятся. — Поэтому я тебя и прошу. Ты сделаешь. Я и завещание на этот счет уже написал. — Данилов, как ты это представляешь? Вот стою я такой, исполненный скорби, в аэропорту с завещанием в одной руке и с урной с прахом — в другой. А таможенники мне улыбаются ласково и говорят: «Добро пожаловать!»? Данилов кладет ему руку на талию, прижимает к своему горячему боку — и сразу становится легче. Как всегда. — Ну во-первых, везти прах можно в банке из-под растворимого кофе. Я не обижусь. А во-вторых… Море — оно везде море, Тём. Езжай в Питер. Не шутит ведь, гад. Артем утыкается носом в широкое даниловское плечо. Бормочет оттуда: — Ладно, уговорил. Только и ты обещай. — Все, что угодно! — Если я уйду раньше… всякое ведь может быть?.. Уйду раньше… лет через… сто… — Тем, ну ты совсем уж не зарывайся! — перебивает его Данилов. — Давай уж не через сто, а хотя бы через семьдесят… — Ладно, — Артем кивает, — через семьдесят, так и быть. Но… тогда ты тоже обеспечишь мне море. Идет? И Данилов, не кобенясь, говорит: — Идет. И Тёмка его целует. Потому что… есть на свете жизнь и есть смерть. И никто не скажет точно, сколько нам отмерено. Но, что бы ни случилось, у нас все еще есть мы. И море. И собственный, персональный бог — маленький камешек с дыркой на кожаном шнурке.КОНЕЦ
7.05 — 2.10.2019
