Мы идём домой

Звёзды горят в эту ночь особенно ярко, и твои волосы в их свете отливают не привычно-малиновым, а серебристо-лиловым. Я держусь несколько поодаль, искоса смотря на твои подрагивающие от слёз плечи. От слёз, до которых тебя довёл я, в очередной раз я, снова я. И сейчас я иду и ненавижу каждую клеточку своего тела, каждый звук, выливающийся из моего рта, потому что это всё, вся эта мерзкая субстанция причиняла тебе слишком много боли, а ты всё терпела и терпела, впитывала всё, что я говорю, что делаю, что думаю. Да, иногда мне кажется, что ты умеешь читать мои мысли. Иногда тебе стоит просто взглянуть мне в глаза, чтобы понять, о чём я думаю, и ты всегда наперёд знала, как тяжело тебе будет, поэтому сразу отворачивалась и уходила в другую комнату, из которой через минуту слышались болезненные, просящие о помощи всхлипы. Меня это всегда бесило, раздражало, выводило из себя, приводило в бешенство. Я начинал кричать, руша всё на своём пути — мебель, посуду, твои мечты и надежды на счастливое будущее. А ты сидела в углу нашей спальни, ожидая, когда я просто уйду подальше и оставлю тебя в покое хотя бы на несколько минут. В такие моменты ты прижимала к груди Ириса, вытирая слёзы о его мягкую шерсть, надеясь, что этот комок любви как-то спасёт тебя от меня. Но ты всегда ошибалась. Хотя нет, ты надеялась, что кот скрасит ту боль, которую ты получишь после, когда я подлечу к тебе, отшвырну Ириса в сторону, рывком подниму тебя за дрожащие запястья и оттолкну на кровать. Ты в такие моменты всегда, по одному сценарию, утыкалась лицом в подушку и начинала плакать громче, хотя я знал, что ты стараешься сдерживать слёзы, но не можешь. Они переполняют твоё тело, слишком хрупкое и маленькое для такого количества боли и моих слишком жёстких прикосновений, которые я дарю тебе в моменты приступов бешенства. Я тоже в такие минуты действовал по одному сценарию — садился на край кровати, закрывал лицо ладонями и громко, раздражённо вздыхал, процеживая сквозь зубы грубое «заебала», которое ты не заслужила. А ты в миллионный раз утирала слёзы, приподнималась над подушкой и шептала «тогда уходи от меня». И в этом шёпоте я слышал столько боли, сколько не ощущал никогда, кроме как в такие моменты. — Не уйду, потому что люблю тебя, дура ёбнутая, — неизменный ответ, никогда не вызывающий у тебя ничего, кроме слабой улыбки, такой болезненной слабой улыбки загнанного в угол животного, вызывающей лишь очередной приступ рыданий. Потом я всегда ложился рядом, обнимая тебя за плечи и игнорируя все твои тщетные попытки сопротивляться. Иногда я ослаблял хватку, забывшись в сладком аромате твоей шеи, твоих волос, твоих рук, и ты вырывалась, отлетая к двери и желая покинуть комнату, кажется, раз и навсегда. — Я прошу тебя, побудь со мной, — я обессиленно опускал голову на подушку, смотря на тебя закрывающимися от усталости глазами, и ты, не в силах отказать мне, снова опускалась рядом. — Когда тебя нет рядом, я сам не свой. Ты поворачивалась ко мне, утыкалась в грудь, и через минуту моя футболка неприятно прилипала к телу, пропитавшись твоими слезами. Часто мы так засыпали, а просыпались только к утру, даже если момент ссоры приходился на время обеда или ранний вечер. Я удивляюсь тому, как ты всё ещё выдерживаешь, как ты не ушла, хлопнув дверью и бросив вслед, какой я мудак и как испортил твою жизнь. А потом я понял, что ты до нездорового безумия меня любишь, не в силах уйти. Также и я люблю тебя. Ты смотришь на звёзды, боясь взглянуть на меня. Стоишь под этим чёрным-чёрным небом, таким же чёрным, как мои глаза. Таким же чёрным, как моя душа, чёрной дырой засасывающая в себя всё твоё счастье, бесследно исчезнувшее, и ты знаешь, что оно никогда не вернётся. Ты специально отвернулась, чтобы я не видел твои слёзы, но привычно дрожащие плечи тебя с головой выдавали. Я посмотрел вдаль, замечая совсем слабые огни вдалеке. Огни среди слившегося с темнотой ночи горизонта, утонувшего в тучах, вот-вот проливших на нас ледяной дождь. — Бери мою руку, мы идём домой.