Последняя ночь в Антверпене

По каналам в Антверпене снова показывают старые фильмы в честь Рождественских каникул. Какие-то с голландской озвучкой, другие в оригинале, некоторые с субтитрами. Кто-то из них двоих включил телевизор ранним вечером, когда солнце уже начало садиться, а холод делал любые попытки выйти на улицу невыносимыми даже ради местных рождественских рынков, которыми бредил Борис. Им удавалось пройти не больше пары кварталов, прежде чем их лица и пальцы промерзали до костей, и они сдавались и заказывали китайской еды на вынос. Руки Тео теплели, хоть еда и была холодной – коробки с оранжевой курицей, лапшой и жареным рисом валяются на кофейном столике, палочки торчат во все стороны. Тарелками они не заморачивались, просто ели из одной на двоих коробки. У Бориса есть привезенная водка («Прямо из Польши», – хвастался он, размахивая бутылкой, которую держал за горлышко), сам он уже полупьяный, рука висит на плече Тео. Тот обмякает на диване и задирает ноги на стол, привалившись к Борису. Некоторые из этих фильмов напоминают о маме и о Вегасе. Они с Борисом тогда смотрели много Джуди Гарленд, наверное больше, чем Борису хотелось бы. Сейчас это уже не Джуди Гарленд, это Джимми Стюарт и Маргарет Саллаван, и они спорят и влюбляются, даже не замечая этого, где-то на рынке в Будапеште. Борис сжимает его руку, чуть грубее, чем хотел бы Тео, и притягивает, держа водку с тоником в другой руке. – Помнишь, как мы его смотрели в первый раз? Тео трясет головой. Он не помнит много чего, что случилось в Вегасе и о чем помнит Борис. – Ты рассказывал, как смотрел его с мамой. Она могла любую строчку процитировать. Она и правда могла. Этот фильм показывали каждый год, и она ни разу не пропустила. Рождественская традиция семьи Декер. Тео тоже мог его цитировать, почти, если приложить немного усилий, хотя он никогда бы не стал этого делать перед другими людьми. Или по крайней мере, он мог раньше – столько лет и наркотиков сделали свое дело. Но чувство чего-то знакомого все равно приходит вместе с комфортом осознания: стоит нажать на плей – и вот ты снова маленький мальчик, а мама просто в соседней комнате. – Да. Да, она могла. В телевизоре Джимми Стюарт ругается с Маргарет из-за ее блузки. Маме больше всего нравился тот момент, когда они сидят все втроем, но он будет еще только через несколько сцен. – Мне всегда нравился этот фильм, – говорит Борис, наклоняясь, чтобы поставить на стол свой стакан с водкой, рывком опрокинув в себя последний глоток. Лед начинает таять, и на столе остаются круги. Он втаскивает в комнату обогреватель и выкручивает его на максимум. («Пиздец холодно, – произнес он, пнув его, металл лязгнул в ответ. – Этот кусок дерьма еле работает».) – Мне тоже, – отвечает Тео. Борис ухмыляется. – Я знаю. Ты все время себе под нос шептал. Тео смущенно отводит взгляд. Девять лет. Девять лет, а Борис все еще помнит. – Попробуешь? – спрашивает Борис, подталкивая его, игриво, но все равно слишком грубо, так что тот почти разливает на них свой стакан. Тео смотрит на него недолго и, поняв, что тот не шутит, качает головой. – Я уже не могу. Я не помню. Это не совсем ложь. Да, он знает, что Джимми Стюарт сейчас поймет, что Маргарет была той, кому он все это время писал письма, но это не значит, что он помнит хоть одно его чертово слово. – Давай, попробуй. – Борис. – Поттер. Они почти соприкасаются лбами. Тео чувствует запах китайской еды и алкоголя в дыхании, тепло возле его лица, которое больше не кажется онемелым, и внезапно все в комнате ощущается слишком далеким и слишком близким. Он осознает впервые за долгое время, что он обладает телом. Он чувствует жар под кожей лица, в пальцах. Этот жар бьется в его груди. Дыхание Бориса бродит призраком по его щеке. – Поттер, – снова произносит Борис. Губы Бориса холоднее и шершавее, чем Тео себе представлял, царапают его и обжигают водкой в сорок пять градусов. Голос в голове начинает повторять «глупо, глупо, глупо» и «плохо, плохо, плохо». Он целует Бориса, как будто хочет исчезнуть внутри него, как будто руки на бедрах могут наконец прекратить его существование, и его зыбкого сгустка мыслей, и нервов, и чувств или, по крайней мере, снова сделать его реальным человеком. Он позволяет своим рукам блуждать, где им захочется, а мысль о том, что только от этих прикосновений он почувствовал себя живым, он оставляет на потом. Когда Борис медлит с первой пуговицей рубашки, Тео сам ее расстегивает, глядя Борису в глаза и посылая ясный сигнал: «делай со мной, что хочешь», потому что они оба знают – утром ничто из этого не будет иметь значения. *** У Бориса щегол на груди. Маленький, со слабыми крыльями, выписанными тонкими мазками чернил, всего в паре сантиметров от сердца. Пальцы Тео обводят его контур, снова и снова, пока он не запомнится настолько, что можно будет повторить его в темноте. Пальцы чувствуют, что кожа Бориса теплая, что прямо под ними стучит его сердце. И если оно бьется быстрее обычного, никто ничего не скажет. Тео улыбается, слегка нервно, и указательным пальцем цепляет цепочку. – Похоже, тебе он тоже понравился. Борис качает головой. В его взгляде столько силы, что Тео приходится отвести глаза. – Это для тебя. Руки Тео застывают в нерешительности. Он прочищает горло. – Я думал, что нельзя делать тату чего-то, что для тебя важно. В ответ Борис только наклоняется к нему, берет в ладони его лицо, и страх сгустком собирается в горле Тео. – Ты все равно всегда от меня ускользаешь, ptashka. Он печально улыбается и водит большим пальцем по его скулам. Тео убирает руки. Пальцы все еще горячие от кожи, как будто на них ожог. *** Тео просыпается рано. Тень от жалюзи полосами ложится на белые стены квартиры Бориса, на его белые простыни. Это свет тусклый, акварельный, он смешивается с размытыми серыми тенями. Бледная рука Бориса почти светится на животе Тео. Его костлявые пальцы холодные на ощупь, а под ногтями грязь, сигаретный пепел и бог знает что еще. Они выглядят болезненно серыми, как будто принадлежат руке мертвеца. Всего на секунду Тео прикладывает свою ладонь. Он отклоняется, чтобы лучше его рассмотреть, все еще спящего, с черными волосами, обрамляющими лицо. Он улыбается. Борис всегда выглядел спокойнее, когда спал. А еще моложе, будто вновь становился маленьким мальчиком. – Доброе утро, Поттер. Борис трет глаза, прогоняя сон, и зевает, оглядывая комнату как бы в попытке найти во всем этом смысл. При виде его взлохмаченных после ночи волос сердце Тео ёкает от воспоминаний. Взъерошенные пряди похожи на птичье гнездо, и Тео приходится сдерживать смех. По его ребрам мельком проскальзывают пальцы. Они лежат в кровати, между ними нет и тридцати сантиметров. Голые ноги Тео торчат из-под простыней, от Бориса исходит тепло. Рука на животе горит огнем. Кажется, что Тео хочется так же положить свою руку. – Подвинься, у тебя изо рта воняет, – говорит он и переворачивается, поднимая ногами простыню. Он слышит, как Борис вздыхает и привстает на локтях. – Сейчас восемь утра. Слишком рано. Вещи с шумом падают на пол, пока Борис пытается нащупать что-то на прикроватной тумбочке, бормоча по-русски себе под нос. Раздается отчетливый щелчок зажигалки и звук брошенной на кровать пачки сигарет. Тео привстает, прислоняется к спинке кровати и тянется к тумбочке за очками. Найдя их, он оглядывает Бориса и мир, проявляющийся вокруг, резкий и свежий. Борис сидит рядом, подтянув к груди прикрытые простыней колени и приобняв их рукой. Он поворачивается к Тео, скалит зубы и выпускает в него струйку дыма. В дыму и слабом утреннем свете его лицо кажется мутным, мягким, будто скрытым за кисеей. Тео морщит нос. – Здесь кругом пахнет, как из пепельницы. Он откидывает простыни, тут же становится холодно, и он пытается игнорировать тот факт, что на нем одни боксеры. Борис так и не принес обогреватель в спальню. Он идет по деревянному полу, поскрипывающему под его ногами, и распахивает окно. Утренний воздух в Антверпене даже пахнет серостью. Он вздрагивает, по рукам пробегают мурашки. Закурив, он прикрывает огонек рукой, чтоб защитить от ветра. Где-то у затылка начинает расцветать головная боль. – Закрой окно, холодрыга. Тео делает еще одну затяжку, когда слышит, как ступни Бориса касаются пола. Он слушает, как тот шлепает по комнате, подходит к нему и упирается лбом в стекло. Тео смотрит на пар, выходящий из его рта. Тело Бориса все какое-то угловатое, даже сейчас, когда он уже взрослый, у него все еще выступают локти, ключицы и коленки. Дыхание оседает во впалом животе, где-то между торчащими ребрами и острыми бедрами, на которые сползли трусы. Это субтильное тело птицы, хотя Тео скорее приходят на ум танцовщицы или девушки-флэпперы из двадцатых, с их длиннющими ногами и беззаботными улыбками. – Надень что-нибудь, Борис. Тот высовывается из окна, в комнату задувает ветер. На его груди выступают мурашки, и Тео смотрит, как они бегут по коже. Тусклый утренний свет затуманивает его профиль, тени смягчают резкие линии впалых щек и носа с горбинкой. Борис тушит сигарету о подоконник, размазывая пепел по грязно-белой поверхности, прежде чем щелчком пальца выкинуть ее из окна и захлопнуть его с резким хлопком. Он выходит из комнаты, заламывая пальцы, как будто уже скучая по ощущению сигареты между ними. Тео прислоняется к закрытому окну, в руке догорает окурок. От стекла тянет холодом, он чувствует его макушкой. Еще чуть-чуть и можно будет увидеть собственное дыхание. Борис возвращается и встает в дверном проеме. На плечи накинута расстегнутая рубашка Тео с закатанными рукавами. – Борис. – Мне идет, разве нет? – ухмыляется он, делая модельный разворот и демонстрируя рубашку во всей ее помятой красе. Она слишком широка в плечах и вдобавок коротка: Борис теперь выше него сантиметров на десять. – Все как в старые времена. Тео видит эту рубашку в неясных воспоминаниях о прошлой ночи, видит, как Борис шепчет что-то на украинском, его дрожащие руки с синими венами, нащупывающие пуговицы в полутьме. Борис поднимает с пола штаны. Тео наблюдает, как они наскальзывают на его бедра, как Борис резким движением затягивает ремень. – Давай. Там кофе на кухне. Борис протягивает руку и шевелит пальцами, будто ждет, что Тео за них ухватится. Тео их игнорирует. Борис пожимает плечами и снова выходит, оставляя Тео один на один с сигаретой. Тот оглядывает комнату в поисках пепельницы и обнаруживает ее, скрывшуюся под «Героем нашего времени» в обветшалой мягкой обложке, испачканной пеплом. Он пролистывает книгу, туша сигарету и разглядывая подчеркнутые фразы с пометками на полях, сделанными неразборчивым Борисовым почерком. Его собственные штаны валяются в куче на полу, и прежде чем надеть их, он подносит их к носу, проверяя, могут ли они сойти за чистые. Вздохнув, он натягивает их на себя, вытаскивает из чемодана свитер и идет на кухню. *** Борис уже поменял рубашку Тео на свой черный свитер. («Здесь слишком холодно, – жаловался он за кофе, – но лучше, чем в Украине. Где угодно лучше, чем в Украине».) Он стоит, прислонившись к холодильнику, и глядит, как Тео роется в нем, вытягивая коробки с едой на вынос недельной давности и бросает их на пол. – Здесь же ни хрена, блять, нет, Борис, – произносит он, раскрывая коробку пиццы и находя полусъеденный кусок пепперони, покрытый плесенью. Борис только пожимает плечами. – А в шкафчиках смотрел? Там обнаруживается немного хлеба и банка клубничного варенья с липкой, еле поддающейся крышкой – хватит на пару тостов. Зато у Бориса есть несметное количество пачек чая, так что он ставит на плиту чайник в мелкий цветочек. Говорит, что привез его из летней поездки в Чехию. Маленькая ложка для сахара в больших, покрытых венами руках Бориса смотрится чудно. Костяшки его пальцев выпирают, а мышцы слегка двигаются у кости, пока он размешивает два кубика сахара. – Я думаю уехать из Нью-Йорка, – произносит Тео, заставляя себя отвести взгляд от рук Бориса и беря банку с джемом. – Да? – Борис поднимает брови и откидывается на стуле. – Ага. Думаю, нужно сменить обстановку. Если у них был в точности такой же разговор год назад, то никто из них ничего не говорит. После обеда Тео в спешке собирает чемодан. Они слишком долго разговаривали: был уже полдень, когда Тео взглянул на часы, так что он почти уверен, что опоздает на самолет. Он должен был ожидать чего-то такого от Бориса. Он запихивает в сумку зубную щетку и расческу, швыряет зарядку для телефона и решает, что сойдет и так. Разве что рубашку свою он так и не нашел, но сейчас времени на это уже нет. Борис помогает ему надеть пальто, и вот он уже стоит в коридоре и прощается. Пожать руку или обнять, он не уверен, что следует выбрать. Борис решает за него и обхватывает руками, Тео прижимается лбом к его выступающим ключицам. Он пахнет сигаретами и средством для мытья посуды, ну и капельку дорогим одеколоном, который он держит на верхней полке шкафа. У Тео где-то в животе начинает болеть страх того, что он будет скучать по этой квартире с ее плохим освещением и пустым холодильником. Может, ему и вовсе не следует уезжать, может, ему нужно остаться здесь навечно, пока он совсем не истлеет – они могут запереть двери, и пить, и курить, пока ничего не станет видно из-за дыма, и заказывать пиццу с китайской едой, и выбираться из дома только за наркотой и алкоголем, как они делали детьми. – До скорого, Поттер, – говорит Борис, отстраняясь с грустной улыбкой, как будто он думал о том же самом. *** Есть что-то шокирующее в темноте и холоде. Самолет приземляется где-то после полуночи, Тео пробирается через багажные ленты и таможню, голова легкая после выпитого на борту – пара порций джин-тоника, сапфировый мартини, бокал красного вина. Он оказывается снаружи вместе с толпой, дыхание паром выходит изо рта. Одинокое такси вплывает в его поле зрения, как призрак из сказки. Водитель молчит всю дорогу. Тео прислоняется лбом к дребезжащему стеклу, пытаясь не уснуть. По радио тихо играет мягкий джаз, а на зеркале заднего вида болтается крестик. *** Когда они добираются до дома Тео, он его еле узнает. Прошло уже шесть месяцев с того момента, как он съехал с квартиры Хоби. Он платит водителю, достает из багажника чемодан, тащится наверх и возится с замком, пока не оказывается внутри. Свет он не включает, просто роняет сумку на пол и идет в спальню в темноте. Прямо в ботинках и очках, из последних сил ставя телефон на зарядку, он растворяется в кровати. *** Тео просыпается со слюнями на щеке и упавшими очками. Он стонет и тянется за ними, вытирает о край рубашки и насаживает на нос. Потом он берет телефон, чтоб отправить сообщение Хоби и узнать, когда можно будет забрать Попчика, но сняв блокировку, видит сообщение от Бориса, сообщение, закрывающее лицо его матери. На фото, стоящем на заставке, ему семь, они с мамой вместе ездили на Кони-Айленд. Борис. 3:04 «Нормально долетел?» Тео. 11:27 «Только добрался до дома, все в порядке. Можешь отправить мне мою рубашку?» *** Телефон вибрирует в такси где-то на пути к Хоби. Он достает его, ожидая сообщения от него или Китси, но видит имя Бориса. Борис. 16:19 «Не могу ее найти. Прости» Тео вздыхает и откидывает голову на кожаное сиденье. Поправив очки, он печатает ответ. Тео. 16:20 «Я оставил ее на твоем гребаном полу?» *** Когда Тео просыпается, его ждет сообщение. Борис. 2:54 «Отправил ее в химчистку. Назад не получил. Купить тебе новую?» Тео. 9:07 «Забей»