За дверью квартиры твоего мужика

***

Никита босыми ногами по полу шлёпает, заходя на кухню и сонно потирая глаза. Не выспался. Определённо. Да и как тут выспишься: пять часов — это критически мало. А вот Попов эту аксиому, кажется, разрушает: стоит на кухне и светится, завтрак готовит, будто бы номер доставки забыл или кипяток для «Роллтона» закончился. Ник на дверной косяк наваливается и скептически хмыкает: — Ты? Готовишь? Завтрак? Попов к нему лицом поворачивается и улыбается во все тридцать два, будто ещё минут двадцать назад от похмелья не корчился. На нём фартук и те трусы, которые они негласно между собой прозвали у_кого-то_будет_секс, а вместе это как ёбаное комбо. В горле резко становится сухо. — Чёрт. Не успел. Доброе утро, — Арсений виновато разводит руками и к плите обратно не отворачивается. — В постель что ли хотел принести? — В его голосе такая насмешка, будто сказано действительно что-то зашкварное. Злится и чувства свои так выплёскивает. Полунамёками, полуобидками. Первый класс, вторая четверть. — А ты против? — В последний раз такое было, когда ты разбил мою машину, а в предпоследний, когда неудачно надо мной пошутил. Никита проходит вперёд — ближе, но дистанцию всё ещё сохраняет. Вроде бы улыбается; а вроде бы что-то не то. — А сегодня вот просто так. Ник издаёт нервный смешок и его голову за подбородок приподнимает, заставляя смотреть в глаза. — Ну-ну. — Может фиг с ним, с этим завтраком? — Попов свои блядские губы облизывает, не разрывая зрительного контакта. Зотов вопросительно приподнимает бровь, спросонья не догоняя. — Утренний секс, дурила. Поповская рука выключает плиту.

***

Никита Зотов наёб чувствует. Вот просто жопой чувствует. И это нихуя не гейская отсылка на злобу дня. Знаете то до смешного тупое чувство, когда в отношениях всё слишком хорошо — сладко да гладко без единой запиночки и хоть какого-нибудь бугорка. Нет, у них и раньше в семье гармония была, но чтобы так… Когда каждый день кофе в постель, театр по пятницам и постоянное подражание кроликам, то мысли в голове появляются вполне конкретные. Нехорошие. Тревожные и раздражающе-скребущие. Ибо с хуя ли? Точнее с чьего хуя ты слез, солнце? И всё это валится на голову так резко, будто по чьему-то приказному щелчку. Атмосферка сюрреализмом попахивает, а Попов только лыбу довольную корчит, будто бы всё заебись. Середина октября. Холодно. На улице мерзкая слякоть, а на душе ничем не лучше. Полный раздрай. Он устал. Серьёзно. До стучащих в припадке бешенства зубов устал. Устал приходить домой и изо дня в день наблюдать одну и ту же заевшую картинку: Арсений готовит ужин. Он не умеет и ненавидит это, но продолжает. А ещё эта его улыбка смущенная и виноватая кости в клубок скручивает. Устал от того, что Арсений со всем соглашается, будто пытается угодить. Посмотреть шоу, от которого у него глаз нервно дёргается? Пожалуйста. Укатить в отпуск туда, куда не хочет? Да как нефиг делать. Пойти с ним на деловой ужин, отменив ради этого все свои слишком важные планы? Без проблем, господи. Попов ласковым стал, послушным. И вроде бы: живи да радуйся, чё тебе ещё надо? Чё ты с жиру бесишься? Но он извинение чувствует в каждом арсеньевом жесте. И это убивает — морально, физически. Потому что ну за что ему извиняться, а? Они всю жизнь друг друга знают, они умеют друг с другом говорить, правда умеют, буквально о любой хуйне, которая валится на голову, как снежный ком. Да они с родителями не поговорят, а между собой всё обсудят. Это ёбаный закон, правило, аксиома. У них секретов нет. Нету. Не было? Что ты не можешь мне сказать? Что? Что такого случилось? Зотов в больницу звонит, пиздатую частную клинику, в которой они лечатся, когда нужда припрёт да и так обследования для профилактики проходят. Там врачи крутые и руководство — его друзья. Нет, не умирает. Да, дышится легче. Так что тогда? А если… Никита себя обдолбавшейся собакой чувствует, когда шмотки его обнюхивает и осматривает — ничего, чистенько, как у кота между лап. А что там должно быть? Помада? Карманный любовник? Бумажка с адресом? Пришитый к штанам сзади хуй? Телефон он даже в руки брать не хочет, потому что это всё, атас, баста. Бездна ебланства, в которой он купаться не будет. Тут даже круг с уточкой не поможет, потому что всё равно волной захлестнёт. Он хочет ему доверять. Он хочет узнать это от него. Но если честно, он просто не хочет в это верить. Он хочет его оправдать. Серьёзно? Ты всё-таки в той бездне хотя бы ножки, но смочил? Хочет, чтобы Арсений сам оправдался, объяснился, вернулся. Чтобы рядом был не этот муляж, а Арс — его Арс. Странный, забавный, придурковатый, смешной, с буйным характером и своим мнением абсолютно на всё. Любимый. Хочет, чтобы на него смотрели, как раньше, а не с тоской, которую на отечественных вокзалах можно увидеть, когда на часы смотреть некогда, потому что глаза напротив важнее, потому что не знаешь, сколько вам ещё осталось так вместе стоять. А хотелось бы вечность, а потом ещё дольше. Но Арс не прощается, чтобы уйти, нет. Он боится, что потом не простятся с ним. По-человечески. В глаза не посмотрят, а кулаком в них ебанут. И правильно сделают в общем-то. Поэтому Никита просто замечает: Арсений плохо спит. В его мешках под глазами картоху тоннами перевозить можно. Арсений шарахается от телефона. Арсений каждый день, когда с работы встречает, смотрит пугливо и выжидающе, будто боится чего-то, будто не знает, а можно ли сегодня обнять? Арсений никуда без него не ходит. Арсений похудел и осунулся. У Арсения «всё нормально». У Арсения постоянно «ты же знаешь, как я люблю тебя? Знаешь же? Мы с тобой навсегда, помнишь? Ты обещал мне. Обещал». Обещал, да. Когда считал себя единственным, тем, кто «постоянный», тем, кто не только в праздничных тостах «навсегда», а по правде, в реальности. Он устал, хронически устал. Никита разобраться хочет, а ещё его только от одной мысли о разрыве трясёт. И язык как-то больше не складывает звуки в «а давай поговорим?».

***

Последний месяц выдался загруженным под завязку: постоянные съемки, встречи, проекты. Шастун периодически ловил себя на мысли, что иногда в этой суете забывал даже дышать — куда там до простого человеческого «поесть» и «поспать». Хотя иногда всё-таки приходилось — ну так, чтобы ненароком не сдохнуть в какой-нибудь «Студии союз». Но ему нравилось. Правда нравилась такая жизнь: яркая, насыщенная, наполненная интересными людьми и любимой работой. Даже несмотря на то, что времени не оставалось ни на близких, ни на себя. Хотя насчёт последнего: хуй бы с ним, не первостепенно. Он приходил посреди ночи и вырубался так быстро и так крепко, что до него не доходил звук ни звонков, ни сообщений. Телефон, кстати, на беззвучном не стоял. И в том-то вся проблема. Арсений Попов, когда ему это нужно, мог быть той ещё приставучей пиявкой, которую отцепить от себя невозможно. Разве что подцепить. Но это он и так уже сделал, причём давненько. И между прочим ни о чём не жалел. Нахуя, если это в принципе одновременно лучшее и худшее из того, что с ним случалось? О втором Шастун, как и все остальные влюбленные люди, думать желанием не горел, отпинывал в встроенную в мозгу Нарнию. Итого, Попов — настоящая заноза в заднице. И тут безо всяких гейских шуточек. Не в тему. Не-а. В общем, с начала здесь надо, по порядочку. Он в работу ударился после той непонятной хуйни в первых числах сентября, отвлечься хотел, потому что Сенька после знаменательного разговора, так ничего и не решившего, технику игнора включил и, надо отметить, делал это мастерски, со знанием дела, со вкусом и растягивая удовольствие. Ну, это Антон так думал, когда в ду́ше яростно на его светлый образ дрочил, стирая свои ладошечки. Скучал. Больно было. И речь даже не о насущных зарождающихся мозолях. Они — это так, издержки производства и лишний повод постебать. Мог ли Шастун его за это винить? Тут просто без комментариев. Однако факт остаётся фактом: Попов его игнорил и, видимо, налаживал семейную жизнь, грехи перед богом замаливая. «О май гад» в постели считается? Антон каждый раз от звука уведомлений вздрагивал: «Инстаграм», «Инстаграм», «Инстаграм», какая-то херь из банка, спам и куча всего по работе. И ничего из того, что он хотел бы увидеть. Как люди вообще это терпят? Выкинуть бы телефон в форточку. А, нет, эта хуёвина дорогущая, с ней так нельзя. А с Шастуном что ли можно? Потому что он чувствовал себя именно таким: ненужным, заброшенным, но чаще игрушкой, которая надоела. Сопливым, жалким, слабым и совершенно точно потерянным. Зачеркните что-нибудь. А то многовато для одного паренька из Воронежа. Пусть и длинного. Антон запутался во всей этой чертовщине настолько, что даже не знал, с какой стороны подступиться и всерьёз задумывался об варианте с мозгоправом. Не, ну а чё? Долго ему ещё как котёнку за клубком бегать, обматывая лапы и падая мордой об пол? Забавно, конечно, но над таким только ублюдки смеются. Но так-то это всё эмоции, а точнее простая не чуждая всем обида, ведь Антон знал, был на сто процентов уверен: ему позвонят, ему напишут, когда в святошу играть надоест, когда не получится. Когда Арс тоже соскучится, когда заебётся сдерживать совершенно искренний и слишком сильный порыв. И что в этом плохого? Если им вдвоём хорошо, с кем-то третьим терпимо, а порознь ну вообще никак? Потому что сам Антон до ломоты в костях желал чужого присутствия. Злился, а потом опять проебывался в войне с влюблённой фанючкой внутри себя, крепче стискивая одеяло, подминая его под себя. О б н и м а я. Порошком пахнет, не парфюмом. А если и им, то не тем. Собственным. Когда-нибудь это закончится. Так и произошло в самый неподходящий, неудобный для этого момент, как это обычно бывает: у Шастуна работы всё ещё было до пизды, ну вот вообще не вырваться, и вроде бы необходимости в ней уже нет, но отказываться вообще не варик. Он же не динамо какое-нибудь. В отличие от некоторых. С тех пор Попов его и доёбывал похлеще самой настойчивой тёлки. Нет, Шаст тоже увидеться хотел, но не разорваться же ему в самом деле? В воздухе запахло расчленёнкой. Блять, у него же после такого не встанет. Хотя если на чистоту, то где-то в глубине души Шастуна в моменты, когда он писал: «занят» от восторга и удовлетворения ликовала маленькая злобная пиздючка, чувствуя отмщение. Что уж говорить про ситуации, когда он неосознанно, но игнорил. Сам Антон к этому относился скептически. Ну точно к мозгоправу пора. Или отдохнуть по-человечески. Но что-то да делать надо. Фэктс. *** Воскресенье в переводе с древнерусского означает оргазм. Особенно если ты — Антошка Шастун, и обычно выходные тебе только снятся. И то не часто. Чисто по праздникам. Так вот: оно наступило. И всё, что Шаст запланировал на этот день — это есть, спать и трахаться. И если первые два пункта находились в шаговой доступности, то третий ещё не приехал. Застрял в аптеке, как пить дать, не одни же они такие умные. Потрахаться в выходной — это вообще лучшая развлекуха для их возрастной категории. Ещё в принципе можно в парке за ручку погулять и обсудить творчество Маяковского, но по ебалу схлопотать не охота. Нет, не от хейтеров великого поэта, если кто не понял. Россия же, ёпта. Когда раздаётся звонок в дверь, он не летит открывать со скоростью света, а тихо и спокойно идёт, подтягивая по пути брендовые пижамные штаны. Позёр хуев. Кстати о гениталиях, кто-то сказал: «рота, подъём»? Слышно плохо, но они на всякий случай в процессе. Чешет свою черепушку. — Кто? Прямо как мама в детстве учила ради безопасности через закрытую дверь! Хер ли нам, мужикам под два метра ростом. — Шастун, блять. Открывает. — Шастун — это я. А ты кто? Антон улыбается дурашливо. Он рукой ему проход закрывает в ожидании ответа. Каждому шутнику нужен свой… — Так ты поебаться заказывал, а я — курьер, — Арсений ему на уровень глаз пакет поднимает, из которого горлышко бутылки торчит и ананас. Ананас, блять. Зачем, спрашивается? Хотя нет, в жопу такие детали. И да, сейчас туда совсем не это засунуть хочется. Шастун пропускает это чудо в квартиру. Пока только в квартиру. — Ну проходи, курьер, — смеется, — слушай, а что если у меня денег нет? — Да я натурой тоже принимаю, ты не ссы. Целоваться начинают прямо в коридоре, скинув с Арса верхнюю одежду, а пакетик аккуратно поставив на пол, потому что ну кто швыряет винишко? Жалко ведь, да и пол потом мыть гемморно. И хрен знает, что из этого больше аккуратности добавляет. Арсений холодный такой, когда жмётся к нему всем телом и урчит, пытаясь ухватить больше. Его губы сегодня требовательные и властные. Он ведёт. Опачки. А Шастун инициативу не перехватывает. Зачем? Отстраняется только и его мокрую чёлку со лба убирает одним ласковым движением. Спешил видимо. Запыхался. Может бежал? Радует и самолюбие тешит очень вовремя. — Скажи это. У Арсения глаза, как два блюдца, блестят. И размера примерно такого же. — Я скучал. Сильно. Сильно. Антон пальцами глубже в волосы зарывается и голову оттягивает, подставляя шею под поцелуи. Как же он пахнет, господи: парфюм (ну и куда так пшикаться, не к девке же шёл), пот и немножко от самого Арсения — это почувствовать сложнее, но оно того стоит точно. — Тебе в душ надо? — На выдохе, и снова к коже присасывается. Вампирюга. — Если ты брезгуешь. — Мне похуй. Я тебя хочу. Любого. На кровати удобнее. Тут мягко, пафосное белое постельное белье, а ещё огромное одеяло, которое круто будет скомкать и подложить под зад, когда… когда понадобится, короче. А ещё она как минимум рассчитана человек на трех, и если у нормальных людей при сложившейся ситуации обычно хотя бы щеки краснеют, то у Арса при виде такого лежбища ярко-ярко горят глаза. Антон валится спиной и утягивает Арсения за собой, сверху. Но он не лежит, садится и трётся бедрами о член. Медленно, наклонив голову назад и совершенно развратно приоткрыв рот. И штаны не мешают, и так хорошо. Во как. Дальше — больше, как говорится. — Я мало что умею хорошо в этой жизни, малышка, разве что делать реп и ебаться. Арсений напевает то, что услышал сегодня в такси по радио типа «самое старое и самое древнее фм», а Антон ржёт над этим придурком и губы облизывает, хотя они даже пересохнуть рядом с Поповым в теории бы не успели. — Не переоценивай наши импровизации. Только эта фраза большой-большой секрет. Ему по контракту так говорить не положено. — Считаешь, что у нас каждый секс импровизация? Ловко он тему перевёл, ничего не скажешь. — А разве нет? — Ну как бы тебе это сказать… Только Арсений тут же забывает о том, что успел секундой ранее сгенерировать мозг и что его язык в целом может издавать хоть что-то помимо стонов. Потому что тут по-другому никак. Пустая болтовня — мимо. Пальцы Антона нежно и с показушной ленцой двигаются по его тощим бёдрам, очерчивая ягодицы и поднимаясь вверх. Руки пробираются под мягкий пушистый свитер, ласково обводят выпирающие рёбра. Какой же он, блять, хрупкий. От контраста тепла с холодом по телу Попова пробегает волна мурашек. И вообще, его так знатно тряхнуло пару раз, хер знает: то ли от перепада температур, то ли он и правда настолько чувствительный. Только вот стонет он совсем не наигранно, протяжно. И ради этих звуков Шастун готов гладить его часами, не обращая внимания на то, что руки затекут уже минуте на двадцатой, он просто хочет слушать это двадцать четыре на семь. И не ебёт. Хотя нет, это он тоже хочет. Но только чуточку позже. — Господи, Сень, ты бы видел себя со стороны… Раскрасневшийся, взъерошенный как воробушек, с по-прежнему влажной чёлкой и следами слюны на губах и шее. Он охотно выгибался в спине, отзываясь на каждое прикосновение, а сам тазом двигал в каком-то странном ритме, насаживаясь на всё ещё скованный тканью член. И это зрелище — ещё один зачёркнутый пунктик в плане попадания в дурку. Потому что не сойти с ума от него невозможно, и получится разве что у совсем ебанутого или натурала. Хотя в данном случае понятия кажутся какими-то слишком равнозначными. Шастун ведь на него сразу повёлся да и на других мужиков его хуй не вставал. Это ли не любовь вне тупых стереотипов? И плюсом слепые в этот списочек попадут, но тут уж без вопросов и конкуренции. — Ещё раз меня так назовёшь, я тебя сам выебу, понял? Глаза в глаза. Прикол. Приколюха. Ок, да? На это вообще отвечать не обязательно. — А хочешь? И как-то слишком быстро: — Хочу. Шастун. Ну, Шастун. Антон сглатывает так громко и глазами хлопает слишком часто и шокировано, что хочется пошутить о том, что из-за такого псевдовеера Арса куда-нибудь сдует причём очень оперативно, если Шаст и дальше в таком духе продолжит, но нет… Какие уж тут шутки-прибаутки, когда даже «э-э» остаётся где-то в глотке. Арсений и сам похоже не догоняет, что только что сморозил и что из этого выйдет. Не, ну то, что технически выйдет секс, это само собой, а вот не пизданёт ли ему Шастун с локтя по роже за такие выходки, это вопрос. Причём очень деликатный. Ему этой рожей ещё светить и бабло зарабатывать если что. И это важно, наверное. Но нет, не пизданёт похоже. Он вообще на удивление смирно лежит и лишь на автомате его бока поглаживает. Даже глаза уже не дёргаются. Ну почти. Ступор длится не долго. Попов губу закусывает, обводя его довольным шальным взглядом. У него бесенята в глазах, и Антошке это откровенно не нравится. Хотел ли он этого реально? Раз на языке вертелось, значит хотел, не с потолка же это на них свалилось. Настолько сильно, чтобы самому на серьёзных щах предложить? Нет. Но раз уж ляпнул, то теперь грех отказываться. Попробовать-то ведь можно, да? Это ведь не просто всунул-высунул-кончил, это хуйня об единении и доверии. Почему бы в обе стороны не попробовать, а? Арсений под напрягающимся взглядом Антона стаскивает с себя свитер и наклоняется к его губам. Сказал «а», делай «б». Пособие для начинающих пидоров-активов. Уже где-то на просторах «ЛитРес». У Антона сначала что язык, что рот в целом немеют. Переёбывает только так. А потом отпускает вроде. Но у него сейчас такой всплеск адреналина, что он этого даже не чувствует: это что-то на подобии тех баек, когда бедолага от медведя со сломанной ногой ещё километр бежит. Из той же оперы. Страшно. Вообще сама мысль когда-нибудь в перспективе под Арсения лечь у него рвотных позывов и петушиных криков «я натурал, в рот вас ебал» не вызывала. Но чтобы так… Внезапно. Ему бы подготовиться, настроиться, смириться и билет в Австралию купить. Желательно в один конец и прямо на сегодня. Арсений никогда в таком духе инициативу не проявлял, а сейчас за эту шутку с внезапным рвением вцепился, напрочь выбивая из привычной колеи. Ясен красен, Шастун в полном шоке лежал, как охуевшее от жизни бревно, что чести ему не делало. Не то чтобы Антон особо интересовался, просто как-то между делом узнал, что у Арсения в такой раскладке тоже никогда не было. И хуй знает почему, он-то ведь в это голубое болото ещё в школьные годы нырнул, времени было хоть затрахайся. Получается, что не хотел. А с ним вот захотел. Радоваться или плакать? Да не зашкварно ему подставиться! Неожиданно просто. Да и вообще… Больновато, наверное, будет, а ему ещё завтра в телеке сидеть, ну то есть на съёмках. Но паника эта всё-таки на «нет» сходит, постепенно отступает, потому что придурковатые мысли веселят, а мягкие ласковые губы привычно, слишком привычно, а это сейчас важно, выгоняют ненужное из головы. Все эти поцелуи родные, знакомые. Арсений его нижнюю губу любит больше верхней, и это как-то ебануто звучит, но, блять, не в тот момент, когда он её умело смакует и засасывает с ощутимым слюнявым шлепком. Антон его обнимает и гладит по спине, чувствуя, как мышцы перекатываются под подушечками пальцев. Попов на старости лет начал ходить в спортзал. Шастун тогда долго его подъёбывал насчёт фитоняшки и зеркал, чем лишил фандом фотографий из зала, а себя секса на месяц. Но стебать всё равно не перестал. Это святое. Они целуются слишком долго и слишком нежно для их парочки, непривычно, потому что Арсений только в теории да по наблюдениям со стороны и знает, что ему сейчас делать, а Антошка вроде как на мазохиста не смахивает. Так и лижутся, вкладывая в это весь секс и пыл, пока Попов не решает наконец стянуть с него пижамные штаны вместе с бельём. Красивый. Антон у него красивый. Арсений гладит его живот, грудь, ощутимо зажимая пальцами соски. Он не разрывает зрительного контакта, ловя каждую эмоцию на родном лице: Шастун перестаёт хмурить брови, морщинка на лбу разглаживается, и взгляд становится мягче. Антон приоткрывает рот, ёрзая головой по подушке. Он не знает, куда себя деть, а Попов хочет его целовать. Да и только. — Давай уже, Сень. Можно. М о ж н о. Что он ещё мог ему, Арсу, сказать? — Перед смертью не надышишься? — Не-а. Шастун длинный, неловкий, жилистый, его как-то удобно под собой уложить — проблемка, маленькая такая, под два метра ростом. Арсений подкладывает ему под зад одеяло и тянется к губам. Но нет, останавливается, потому что… — Что, прямо так? Ты бы хоть книжки какие почитал, картинки посмотрел что ли. Антон как обычно пытается отшутиться, хотя сам нервно закусывает губу. Храбрится. Показушно храбрится и ебланит в своём стильке. Только вот Арсений видит, что волнуется. — Мне не нужны книжки, чтобы любить тебя. — Любить? — Любить. — Это потому что мы сейчас трахнемся? — Придурок. Шастун тихо смеётся, удобнее устраиваясь на подушке, прикрывает глаза, а потом ноги демонстративно медленно раздвигает. Потому что можно. М о ж н о. Его Арсению можно всё. Сердце хочешь вырвать, а? А то болит оно периодически, мешает. Он ему доверяет. Не тогда, когда Арсений где-то там, не с ним и хуй пойми что делает, а когда Попов рядом, когда смотрит влюблённо и взглядом облизывает, когда так тепло дышит в шею и возбуждённо шепчет на ушко какую-то успокаивающую лабуду. Антон его материт и в сопливости обвиняет, но легче почему-то становится. Тогда, да, вообще без вопросов — доверие. И поводов для волнения нет. Шастун перестаёт волноваться. Шастун отпускает себя. Первый толчок — хуёвенько. Это странно, стрёмно, неприятно. А ещё у Попова от шока глазищи такие большие, что кажется, будто лопнут. Четвёртый — терпимо. Потому что кто подготовит партнёра лучше человека, побывавшего в его шкуре? Шастун совсем не зажимается, расслабляет в отличие от Арсения десятилетней плюс давности. Седьмой — ну так, сойдёт. Антон почти жопой ловит чужую неловкость и стоны, которые сдерживаются. Разве можно пока Шастун того… страдает? — Не сдерживайся. Я хочу, чтобы ты кайфанул. Сенька… Ёбаный ж ты в… Десяточка — ипать. Да он же прямо туда и попал, в аккурат в десяточку. Хорошо-то как, кто бы знал, и теперь понятно, почему эти пидоры в зад долбятся. Это ничё так, кажется. Под конец он даже бёдрами начинает подмахивать, не обращая внимание на то, что зад саднит и чужие пальцы в ляжки сильно впиваются. Антон живёт этим моментом, чувствует всё до мельчайших подробностей. Арсений в нём. Арсений кончает в него. Арсений заваливается рядом. И это… круто что ли. По-новому. У них теперь всё может быть по-другому. Иначе. И речь ведь не о постели вовсе. Ибо хер ему с маслом, хотя если только по праздникам… Шастун его, такого безвольного и расслабленного, в крепкие, уверенные объятия сгребает, чувствуя ладошкой, как бешено под ней колотится сердце. Он чувствует это и хочет, чтобы так было всегда. Насчёт... Раз. Два. Три. — Ты уйдешь от него? Арсений делает вид, что спит. Антон второй раз не спрашивает. Попов доверчиво жмётся в ответ.