Третий раз — закономерность

Куроо расставил себе приоритеты, в списке которых на первом месте стояла учеба. Формально. Тецуро осознавал важно-нужность образования, но ничего не мог с собой поделать оттого, что каждое утро, начиная со старшей школы или раньше, просыпался таким уставшим, будто работал в три смены за пятерых. Так было столько, сколько Куроо себя помнит, но сейчас он ощущал это истощение особенно остро. Когда бы то не началось, сейчас эта информация ему вообще никак не поможет отнять голову от подушки. Как только звенит будильник, давно открытые глаза Куроо медленно закрываются и он засыпает без снов впервые за ночь, впрочем, ненадолго — предприимчивый вечерний Куроо, который ненавидит утреннего, заботливо поставил повтор через каждые пять минут, потому что слишком хорошо его знает. Студент третьего курса меда вообще не особо отличается свежестью и жизнерадостностью, а Тецуро просто злой от слова как всегда. Так как времени на удовольствия вроде полноценного завтрака под бодрящую музыку нет, Куроо цепляет на себя ближайшие к кровати джинсы с толстовкой и одевается, пока ползёт до ванной. Яркий свет флуоресцентной лампы над зеркалом режет несчастные глаза. Он знает, что вполне может обойтись и без него, в темноте Куроо ориентируется хорошо, если сравнивать с обычным человеком. Как бы мучительно это не было, привыкает к холодному свету. Усердно ополаскивает лицо ледяной водой, вытирается и позволяет себе несколько секунд постоять в тишине, прижимая тёплое махровое полотенце к лицу, измученно вздыхая в него. Единственная вещь, к которой Тецуро относится с отцовской любовью и которая всегда была в порядке, это его обувь. Куроо завязывает шнурки на ботинках, пока прикидывает, во сколько десятков раз быстрее он должен бежать, чтобы опоздать на минимальное количество минут, и в какой вселенной эта скорость будет существовать. Естественно, телефон остался в ванной и Куроо сначала тянется открыть дверь, а потом до телефона. Кай подарил ему часы на день рождения как раз из-за того, что Тецуро часто забывает его дома, Куроо понравились и, тем не менее, лежат в коробочке, совсем новые, собирают на себя пыль, забытые и покинутые. Сигнальных звонков просыпаться ни от кого не поступает, даже от Льва, который вообще учится на другом факультете, но сохраняет хорошие отношения с бывшим одноклассником и любит поболтать с утра пораньше по дороге на учёбу, поэтому он сам звонит проверенному товарищу.  — Что? — отвечают в трубке сонным голосом Кенмы, а потом немного раздражённо он добавляет: — Сегодня выходной. На день недели посмотри. Сегодня выходной. Злой в кубе. Он останавливается посреди улицы, рассеянно смотрит на число и день недели на экране телефона, пытаясь понять иероглифы на родном языке и знакомые цифры, когда Кенма подаёт голос:  — Куроо, — говорит он, судя по звукам, заворачиваясь поплотнее в одеяло. Утешает знание, что он не единственный, кто не спал всю ночь, и что у Куроо в случае чего есть повод напомнить Козуме об этом, чтобы уйти от темы бессонницы Тецуро, — ты же не идешь в универ?  — Нет, — засовывает руку в карман и играет холодными ключами, — уже не иду. Куроо смотрит вниз и убеждается: толстовка надета на левую сторону, ничего удивительного. Он разворачивается, идет обратно. Куроо, он не скажет точно, сколько, но давно ловит себя на мысли, что продумывает различные варианты самоубийства или несчастного случая, совершенно не осознавая этого. Так, например, он не заметил, как представлял, что попадёт под проезжающую мимо фуру, истечёт кровью, умрёт до приезда невызванной «скорой», знакомые ужаснутся, когда узнают о его смерти… Сначала ужаснутся. Потом они нехотя подумают, что так даже лучше, поймут со временем, что Куроо был во многом лишним хотя бы в последнее время, если не всегда, и продолжат жить обязательно с облегчением. Он уже не пытается думать иначе. Кенма не знает о суицидальных наклонностях Тецуро, потому что, по соображениям самого Куроо, если бы знал, план сорвался бы не начавшись. У него не хватило бы сил, зная, что Козуме по-своему, молчаливо, чтобы в один заход все высказать, беспокоится. Ему стыдно допускать мысль, что он разочарует кого-то, обременит или еще что-нибудь, что может лечь на плечи близких самоубийцы. Поэтому Куроо разувается, немного думает, косо смотрит на белую эмаль ванной, выглядывающей из-за почти закрытой двери. Кладёт голову на низкую тумбу позади себя. Он ведь может сделать это сегодня же. Не моргая достаёт из куртки телефон, пишет сообщение самому противному из ужасных. Он не особо надеется на положительный ответ, потому что они уже встречались на прошлой неделе (этого вполне достаточно, чтобы не видеться ещё никогда). Тогда Куроо встретил Дайшо и Мику случайно, выпить вместе предложил в шутку, однако выяснилось, что у них обоих не было права отказаться, потому что Мика была настроена решительно. На предложение Тецуро позависать вместе Дайшо ответно предложил ему позависать в петле. «Даже не представляешь, как ты близок к истине». «К какой истине? Тебе заняться нечем?», незамедлительно отвечает Сугуру, который сейчас, скорее всего, прибавляет по грамму раздражения от существования Куроо Тецуро в свою коварную голову. «Если согласишься, нам обоим будет чем». «Заканчивай, у меня нет на тебя времени». «Почему-то же ты отвечаешь». И второе от Куроо: «Если не надоело выпендриваться, собирай чешую и бегом ко мне, я жду-не дождусь» «И не дождёшься», отрезал Сугуру. Дружба разная бывает, но у Дайшо и Куроо совсем интересно получалось. Внешне больше похожая на взаимную неприязнь или даже передающуюся из поколения в поколение вражду, но всё-таки дружба. Восьмое чудо света? «Нет», думает Куроо и даже слегка улыбается, «скорее десятый круг ада». Алигьери просто жил немного не в той эпохе. Дверь медленно со скрипом открывается, на пороге — Дайшо со скепсисом на лице лица. Заходит в квартиру со словами:  — Тебя мама калитку закрывать не учила?  — Твоя мама меня только этому не научила, — по инерции шутит Тецуро, зная, что дальше последует грозно-писклявое предупреждение в сторону Куроо с пояснением, на чем Сугуру будет его вертеть, если тот не сменит дежурную шутку на что-нибудь другое. На душе сразу становится немного легче и проще не думать об усталости и суициде, но — вот ведь совпадение — именно об этом и придётся думать. Он хочет закрыть лицо руками и потереть глаза от включённого Дайшо света в коридоре, но предпочитает недовольно поморщиться, встать и снять, наконец, куртку. «Пришёл только?», следя за ленивыми движениями, спрашивает себя Сугуру, прислонясь к стене и не спеша проходить. Ему кажется странным спокойствие удава Тецуро, поэтому про надетую как попало толстовку Дайшо решает промолчать.  — Напомни, зачем ты меня позвал в такую рань, — скользит взглядом по белому потолку кухни.  — Точно не для того чтобы ты стоял и ждал особого приглашения, — Тецуро ищет свободную вешалку, вспоминает, что взял куртку со стула и кладёт туда же, ловя то ли осуждающий, то ли равнодушный к этой мелочи взгляд Дайшо. Тот снимает пальто и аккуратно вешает на крючок, а потом показывает на него Куроо. Впрочем, от него не следует никакой реакции, даже несмешной шутки. Куроо еле заметно кивает, уходит вглубь квартиры, на кухню, упирается в столешницу руками и смотрит на неё так, будто столешница убила всю его семью. Да, просить о помощи в самоубийстве немного затруднительно. Просить о помощи в самоубийстве язвительного полудруга-полуврага для подъебов вообще тяжко. Дайшо не дожидается второго комментария гостеприимного товарища и проходит следом, не сводя с Куроо глаз.  — Язык проглотил? — выгибает бровь Сугуру. — Я ответ жду.  — Ты вот про петлю пошутил… — начинает Куроо, только не водя пальцем по столу для комичности.  — А ты решил последовать моему совету и просишь сгонять за верёвкой с мылом, — делает попытку Дайшо и слышит усмешку Тецуро, после которой он потирает шею ладонью. Он так никогда не делает.  — Опять рядом, только верёвка и мыло у меня, скажем так, есть, — ровным голосом отвечает Куроо. Дайшо становится как-то не по себе от отсутствия этого гаденького веселья во всем существе… Черт возьми, пусть будет друг.  — И зачем тогда я? Проследить, чтобы все получилось?  — Типа того.  — Да серьезно, ты можешь позвать сыграть в приставку или выпить без вот этого дуризма? — заранее зная ответ, спрашивает больше чтобы спросить.   Куроо делает вид, что считает в воздухе, немного оживляясь в движениях, поправляет волосы, постукивает пальцами и выдает:  — Нет? — «Ну разумеется», затем — почему-то с вопросительной интонацией: — Не могу, когда дело именно в этом дуризме? Я же не шутки шучу, мне правда нужна твоя помощь, дорогой друг. Мина Дайшо становится кислее концентрированного лимонного сока. Куроо смеётся и чувствует, что Сугуру этим доволен, но ему начинает надоедать тянуть резину и он выпаливает, стараясь выглядеть как можно более нейтрально:  — А если серьезно, то помоги мне покончить с собой. На улице слышно сигнализацию и громкую компанию молодых людей. Тишина звенит в ушах.  — И каким образом? — играя, спрашивает Дайшо и наклоняет голову набок так, что чуть виднее становится белый лоб с морщиной над бровью — от Куроо, разумеется.  — Хотел спросить тебя. Ты здесь для этого.  — Я похож на человека, который может посоветовать способ самоубийства? — пытается понять, что сейчас у него на уме. Если бы он знал, что Куроо сам не понимает, что делает, легче не стало бы, но этих вопросов можно было бы избежать, чтобы не делать ситуацию ещё в несколько сотен раз ужаснее.  — Абсолютно, — врёт он.  — Ну, тогда могу предложить порезаться, если классический способ тебя не устраивает, — отвечает Сугуру, задумчиво приложив палец к скуле.  — Вот и замечательно, — проходя мимо так и вставшего посреди кухни, не так бодро, как это должно было звучать, отзывается Куроо. Дайшо зачем-то идёт вслед за ним и останавливается у приоткрытой двери в ванную, будто теперь он действительно обязался проконтролировать процесс. Тецуро стоит напротив зеркала, низко опустив голову и шурша чем-то. Дайшо замечает, что при этом у него ровная спина, останавливается на этой мысли.  — Ты и вправду, — делает паузу, смотря как Куроо включает горячую воду и садится на борт ванны, — хочешь… — запинается и решает не продолжать. Поджимает губы. Уже не так смешно.  — Вообще-то я не просил тебя смотреть, но если так хочется… — делает приглашающий жест. Примерно с этих минут Тецуро помнит происходящее как тягучий неприятный сон. Вот он как бы прицеливается и понимает, что ему всё это становится дороже, чем раньше, он хочет и любит жить лучше и больше, чем раньше, когда Куроо не сидел одетый в наполненной ванне и не тыкал в запястье лезвие, слушая биение сердца. Даже чертов Дайшо в метре от него, трусливый, лицемерный, со своим прищуром, аккуратностью и какой-то неумелостью в то же время кажется лучше как человек, потому что всё это становится не так важно и глобально. Все его проблемы, токсичные люди, личные убеждения — исправимые мелочи, в отличие от смерти. Тецуро колеблется. Куроо сосредоточенно смотрит на руку, сжимает и разжимает пальцы в кулак, а когда наконец подносит к отчетливо проявившимся бирюзовым венам лезвие, дергается от голоса, кажется, не своего; он теряется от страха.  — Нет, сука, хватит, — побледневшая рука Сугуру поверх его запястья и тянет на себя. Куроо не смотрит на него. — Что ты, блять, делаешь? — Сильно трясущиеся пальцы отбирают лезвие, потом глухой звук где-то рядом — он его выбросил? Да, возвращается и садится перед Тецуро. — Вылезай отсюда, — рука ложится как-то странно — на шее, задевает ухо и собирает волосы между пальцев. Холод заставляет Куроо оглядеться и покрутить головой. Позже у него будет достаточно времени, чтобы обдумать этот странный момент. Дайшо случайно ловит глаза Куроо именно в тот момент, под тем углом, когда невольно задерживает дыхание и не чувствует холода плитки, в которую упираются колени. У Сугуру рябит перед глазами и он практически не видит разницы между широкими зрачками и янтарной радужкой, также как не видит начала рассуждениям, с каких пор он думает о цвете глаз Тецуро, стоя на коленях в ванной его съёмной квартиры. Потом Дайшо вспоминает, что он делает, шипит и матерится прямо под ухом у Куроо, перебрасывает его руку к себе на плечо, тянет вверх, заставляет переступить через борт, тащит в его спальню, вставляя между делом, что вот он — плюс небольшой жилплощади. Куроо в отупевшем состоянии сидит на кровати, слушает стук открывающихся дверей и ящиков, а потом Сугуру стучит по полу и на ходу разматывает сложенное полотенце. Тецуро не помнит, сказал ему раздеваться Дайшо или делал это сам, но скоро его обтирают теплым полотенцем и сушат волосы ещё одним поменьше, потому что фена у него нет, а после укладывают под одеяло. Он засыпает, даже к этому сейчас прикладывая усилия. Долго слышно его шорох и шипение на заднем плане, лязг, закрывающаяся дверь, звук проворотов ключей в замке. Настпуившая тишина мягко обволакивает.

***

Куроо просыпается с тяжестью в голове после вчерашнего. Местами влажные волосы лежат чёрт знает как, это он видит в черном экране телефона, потому что возвращаться в ванную, мягко говоря, нет никакого желания. Недосушенные волосы, то, что проснулся он в середине дня, в душной комнате, не имело никакого значения, но Куроо даже не стал надевать то же, в чем был вчера. Невольно вспоминает, насколько возможно, подробности, пока стоит с телефоном в руке у шкафа, смотря на уведомление об одном новом сообщении от «Змеи». «Ключи у меня». А у Куроо нет дубликата, как замечательно. Пусть он называет его неудавшимся суицидником, а не жалеет и просит рассказать ему о наболевшем, ну пожалуйста. Всё вроде становится на свои места. К удивлению Дайшо, когда он приходит отдать ключи, его непрошенно спасенный относительно ровно держится и как всегда невозмутимым. Дайшо шевельнуться страшно, он подбирает слова впервые за все годы их с Тецуро знакомства и внимательно следит застывшими на Куроо глазами. Ему постоянно кажется, что он что-то упускает в его лице и движениях. Дайшо ищет в себе ответ, зачем же он так старательно всматривается в его руки. Если сильно не копать, никаких подозрений на неладное в поведении Куроо не вызывает. Стало ли от этого легче быть рядом с ним? Пожалуй, нет. У Тецуро поджаты губы и обесцвеченный голос. В этом день Куроо говорит намного меньше обычного и боится смотреть в глаза Сугуру. Руки предательски подрагивают. Он вдруг чётко понимает, что всегда внутренне радовался его появлению. Сугуру не задерживается надолго. Ему тяжело думать. Куроо вспоминает о смертельных дозах успокоительных. Это легче в исполнении и звучит привлекательнее, особенно когда перестаёшь думать о самоубийстве как об убийстве себя самого и планируешь его как для кого-то другого. Он пишет в сообщении одно название, убежденный, что Сугуру точно знает, о чем пойдет речь. Сугуру игнорирует сколько может, но у него достаточно короткий фитиль терпения. «И что дальше?» «Нужно тридцать штук, как раз, между прочим», лаконично объясняет ситуацию Куроо. Всё это заставляет его переосмыливать себя на все триста шестьдесят, включая Сугуру (который, как оказалось, больше чем один градус). «Завали», кратко описывает свое отношение к новой идее Тецуро Сугуру. Если честно, Куроо теперь сомневается, так ли он хочет этого. Идея приобретает для него не такой серьёзный характер, как раньше. Он скорее интересуется самим процессом и способами как медик интересным случаем, однако, все еще применяя их к себе, потом и вовсе начинает добавлять нелепых шуток, когда пишет об очередном Сугуру. Спустя некоторое время становится легче находиться в той ванной, Куроо прекращает спать с приоткрытой дверью и умываться на кухне — и если бы вот об этом узнал Сугуру, в обычном состоянии он точно не выдержал бы и обстебал его с ног до головы, но ему требуется время. Им обоим нужно немного времени. Если честно, он цепляется за Сугуру, когда думает, почему.

***

От Куроо ничего не слышно и его не видно четыре дня подряд. Дайшо, как ни отвратительно это признавать, места себе не находит и иногда наматывает круги по комнате, вскидывая голову, застывает на месте, разворачивается и идет в противоположном направлении, повторяя эту процедуру снова и снова. У него никогда не было друзей, о желании которых убить себя знал только он и помочь, следовательно, мог только он, поэтому Сугуру злится и начинает бояться каждый раз, когда вспоминает о нем. Со смешанными чувствами Дайшо всё выходит странно. Сомневается в чем-то назревающем в первый раз, во второй визит к нему начинает разрываться между самоубеждением в отношении к нему как к (прости господи) мудаку-другу и очевидной (не простит) влюблённостью, а на третий… А на третий бежит к нему с девственно чистой от мыслей головой, с надеждой разобраться в чувствах на месте и медленно подбирающимся от осознания происходящего стыдом. Дайшо влетает в квартиру как только дверь открывается и ошалело смотрит на Куроо, с которым сталкивается прямо на пороге. Он хватает его за руки и рваными движениями закатывает рукава серой толстовки (для которых у него отдельная забитая стопка в шкафу и у всех своя индивидуальность), несколько раз проверяя на наличие следов лезвия. Затем рывком наклоняет к себе и рассматривает шею с разных сторон с неменьшим энтузиазмом.  — Ты что делаешь? — интересуется Куроо, у которого во время этого перформанса брови так и ползут вверх.  — Ты же не написал… Я думал, что ты опять… Тупое мудло, чтоб тебя… — еще раз крутя руки недоумевающего хозяина квартиры, несвязно бормочет Сугуру, на ходу придумывая, зачем он ни с того ни с сего оказался у него и беззастенчиво рассматривает как восставшего из мёртвых. Эти самые руки твердо берут его за плечи и Куроо говорит ему как можно более чётко и твёрдо:  — Не писал? О чём ты? Дайшо не отвечает и, видимо, не собирается. Переступает с ноги на ногу. Он бегает глазами по лицу Куроо, останавливается на глазах, нетерпеливо рассматривающих его в ответ. Тецуро что-то понимает, ослабляет хватку и говорит неспеша, все ещё близко к Сугуру:  — Первый раз — случайность, второй раз — совпадение… Третий раз — закономерность? — то ли грустно, то ли победно улыбается, Дайшо понимает на подкорках сознания, что стараясь продлить момент. Сугуру просто не может врать, когда речь идёт о сильных эмоциях, и Куроо с радостью этим пользуется. Он не находит что ответить, сжимает кулаки, от отчаяния рассматривая вариант заехать Куроо по его красивому и эстетичному, и бежать обратно к мукам по любви, лишь бы не испытывать это давление и не видеть расплывшееся в улыбке табло этого мудака, который четыре дня назад спрашивал, спрыгнуть ему с моста или замёрзнуть насмерть. Стеснение Дайшо и, честно говоря, с трудом скрываемое у Куроо на дружбу походит всё меньше.  — Раздевайся, — говорит он, отпуская его и запуская руки в карманы.— Поговорим. Сугуру не сразу воспринимает первое так, как имел ввиду Куроо, хочет возмутиться, но быстро мысленно даёт себе пощечину. Благо, Тецуро решает лишний раз не смущать их обоих и удаляется из коридора. Он бесшумно выдыхает, немного придя в себя. Этот придурок ничего с собой не сделал. На этот раз не нужно повторять дважды, но всё-таки он медлит, потому что напряженная до предела фантазия Дайшо продумывает один за другим версии, чем может закончиться эта встреча, с каким-то странным азартом и при этом пониманием, что он не выиграет ни в одной предстоящей баталии.