Группа крови, порог боли

Шэ Ли плевать. На боль в сведенных плечах и на разбитый в крошево — удар у Рыжего поставлен отлично — нос. И на то, что из него все еще течет красное и жидкое, ощущается как кисель. Группа крови у Шэ Ли — третья отрицательная. А сигнал в голове, призывающий к уничтожению, — совершенно положительный. Рыжий шипит, когда Шэ Ли еще сильнее сжимает его руки за его же спиной, и захлебывается, когда кусает за плечи, прямо через ткань. У него футболка вся в крови: Шэ Ли вжимается разбитым носом прямо в загривок, и все стекает по позвонкам. — Отпусти, тва... Слова обрываются тягучим гранатовым вдохом сквозь плотно сжатые зубы, Рыжий даже не дышит — просто втягивает воздух губами, а затем выталкивает его наружу, как бьющую фонтаном кровь из артерии. Шэ Ли плевать на это: его дело — пусть не дышит, пусть задыхается, растрачивая воздух на ругательства. Пусть не экономит, его проблемы. Ему плевать, если Рыжий задохнётся в своей злости, ненависти и презрении. Он своими уже давно научился дышать. Рыжий дергается в его руках, бьется, как кровавое адреналиновое сердце, вот-вот лопнет к чертям, а Шэ Ли не отпускает — продолжает вжимать мордой в стенку, утыкаться носом в загривок, заламывать руки за спиной. Потому что ему плевать, что Рыжий чувствует сейчас. Он ему покажет, что он может и будет чувствовать потом. — Не брыкайся, лошадка, — шепчет он ему в ухо, в проколотую мочку, прямо в растерянный мозг, и Рыжий рычит сквозь зубы: — Если ты меня не... — То ничего не будет, — Шэ Ли приваливается к нему всем весом, всем телом, грудью, ногами, руками и головой, он сильнее и выше. Потому что ему плевать на то, что Рыжий не разбирается в себе. Что он не может понять, чего хочет от себя и от него. Рыжий не успевает ответить — Шэ Ли кусает его в шею. Зубами, сжимая, языком ведя линию к сечению плеч, размазывая кровь по морде, и выдох Рыжего срывается тяжелым, скривленным со всех боков «ах». Шэ Ли кроет абсолютно и без остановки от этого звука, и плевать, что Рыжий уже сцепил зубы, что вкус его кожи не чувствуется за железом собственной крови, что он не откидывает голову ему на плечо, а, наоборот, вжимается лбом в стену. — Хватит, — выдыхает Рыжий, и Шэ Ли замирает. Утыкается носом в его последний позвонок. Улыбается. Поплыл. Поплыл, как кровь из его разбитого носа. Шэ Ли плевать, если ему не нравится, потому что он знает, что это ложь. Он отпускает руку и перехватывает оба запястья Рыжего одной ладонью, наваливается, вжимает, как будто хочет навсегда впечатать его в бетонную стену. Ему все равно, свернет ли он ему шею, если надавит еще сильнее. Все равно, если не свернет. Абсолютно плевать. Шэ Ли вдыхает и задерживает дыхание. Через секунду бархатно, мягко рычит Рыжему прямо в ухо, и тот давится, шумно, разбито, выгибает спину, упираясь задницей в стояк Шэ Ли, рассыпаясь мурашками и сбитым дыханием. Шэ Ли — кусает в шею. Ведет языком опять до линии плеч. Облизывает ухо, и ему все равно, что это просто имитация нежности, ему абсолютно на это плевать. Рыжий нежности не заслуживает. Шэ Ли же не заслуживает того, чтобы ему ее отдавать. Рыжий захлебывается. В себе, в дыхании, в Шэ Ли, в крови и сломанных костях — захлебывается, не экономит воздух, не экономит слова, бросая равные: — Бля-я, — на слой кислорода, раскаленного, иссиня-черного. Рыжий вжимается в стену и выжиматься не собирается. Шэ Ли же плевал на это с высокой колокольни, лишь бы было место просунуть ладонь между стеной и телом Рыжего. Место есть. И Рыжий, уже не пытающийся освободиться, просто зажимающийся, — тоже есть. У него твердый пресс и горячее, как лава, тело. И кадык — острый, острый. Двигается вверх-вниз, когда он сглатывает слюну в сухое горло. Шэ Ли плевать, что у самого стоит до боли, потому что у Рыжего — тоже. Единственное различие: он себе в состоянии в этом признаться. — Не трогай, — сглатывает Рыжий, когда Шэ Ли опускает руку на его член, на неплотную ткань треников, сжимает, двигает, безрассудно, горько. Шэ Ли не отвечает, вжимается своим телом еще сильнее, так, чтобы почти до слияния, пропускает пальцы под резинку треников и ловит тяжелый, бестолковый выдох Рыжего. Если бы Шэ Ли был косаткой, то Рыжий наверняка был бы морем — и совершенно непонятно, кто кого сожрал бы первым. Шэ Ли плевать, что Рыжий чувствует. Еще больше плевать на то, что чувствует он сам. — Не над... — Заткнись. Рыжего колотит, когда он его касается. Когда сжимает, проводит и замедляется. Когда чувствует, сколько осталось до конца, потому что сам ощущает то же самое, и он стискивает зубы так сильно, как будто бы от боли. Шэ Ли плевать, насколько Рыжему стыдно. Плевать, каким униженным он себя чувствует, каким слабым и уязвимым. Если он не может принять себя — это его дерьмовые проблемы. Совсем не его. Его проблема в том, что неудобно кусать Рыжего за шею, потому что он все еще прячет туманную голову в изгибе стены. И что собственный стояк уже по-настоящему ноет от возбуждения. И что отпустить запястья Рыжего, чтобы переместить руку себе же на член — очень много телодвижений. Он отпускает. Хватает вначале Рыжего за волосы, и тот с громким, застывшим выдохом впечатывается в стену, едва успев упереться в нее ладонями. Дыхание — в мясорубку, а Шэ Ли просовывает руку под ткань своих же треников, все еще не отпуская Рыжего, наваливаясь, почти раздавливая, и тот захлебывается рыком сквозь зубы, сквозь губы, сквозь свернутую, как у птицы, глотку. Шэ Ли плевать на то, что кончит он буквально за пару минут. Плевать на то, что себе же в штаны. Плевать, и он кусает Рыжего за плечо так сильно, как можно, и тот хрипло, натянуто вскрикивает, откидывает голову ему на плечо, дышит громко и грубо, рвано и резко, и Шэ Ли чувствует, что они оба почти подходят к концу. Одного движения — провести языком от начала шеи до линии челюсти Рыжего — хватает, чтобы все внутри перебило. Раскололо, вымолотило и окислило. Шэ Ли кончает раньше, чем Рыжий. Рыжий — через секунд тридцать, беззвучно, задержав дыхание, закусив губу, и дышать он снова начинает, кажется, только через минуту, с глубоким вдохом, с рубленым «блять», сколовшим зубы. Шэ Ли плевать. На себя и на Рыжего, и на то, что его так перекрыло, как будто он утонул — практически можно почувствовать соль на языке. Он отрывается от Рыжего, вжатого в стену, отряхивает обе руки и поправляет смятую футболку. Бесполезно: они оба в крови, кровь везде — на шее, одежде, руках и лице. Крови нет разве что на губах Рыжего, потому что Шэ Ли плевать на поцелуи. — Помни, малыш, — выдыхает Шэ Ли в ухо разбитого до стружки Рыжего, — кто тебя вырастил. Ему плевать, услышал ли его Рыжий. Даже плевать, запомнит ли всё-таки он. Ему плевать на то, что Рыжий шлет его нахуй сквозь искусанные губы, быстро поправляет треники и уходит прочь. На то, что даже не собирается с силами, чтобы ударить его еще раз. Плевать на холодный воздух заброшки, на которой они всегда раньше зависали. Плевать, если потолок этой заброшки в следущую секунду обрушится ему на голову. Шэ Ли плевать на все, что он чувствует сейчас. Зато не плевать на то, что он будет чувствовать потом.