Концерт

До концерта оставалось всего десять часов. Андрюшка Воробушкин проснулся в восемь часов двадцать две минуты сорок три секунды, ибо этот день – двадцать четвертое мая – уже был отмечен карандашом красного, чуть траурного, оттенка в календаре. Это означало, что жить оставалось юному скрипачу совсем недолго. Андрюшка немного повалялся в кровати, вспоминая все, что успел сделать в жизни. Он даже немножко был рад, что скоро, совсем скоро он пойдет выступать, так как его бабушка говорила, что перед смертью человек вспоминает все, что не мог вспомнить давным-давно. Например, он, Воробушкин, вспомнит, куда задевал старый-престарый компас – он был своего рода коллекционером и просто обожал всякие такие раритетные штуки. Естественно, Андрюшка не хотел умирать, так как был молод и беззаботен. Вернее, папа с ремнем, (который служил скорее в качестве декорации, чем в качестве оружия отшлепывания маленьких ленивых мальчишек) выбил из него всю почти всю беззаботность (не ремнем, нет! тогда бы я поставила жанр «насилие»). Слопав овсянку, которую, к слову сказать, ненавидел, Андрей вылез из-за стола и пошел заниматься скрипкой. Вытянув футляр из-под кровати (я никогда не сую футляр под кровать – на диване сплю D: ), мальчик провел ладонью по черной жестковатой поверхности и потянул за собачку. Крышка футляра откинулась, обнажая светло-коричневое дерево, покрытое лаком. Воробушкин вытащил скрипку из футляра и призадумался. Сегодня ему, как-никак, играть. Пусть и не первый концерт в его жизни, но все же… день рождения школы, в которой он учился – это вам не чушь собачья. Там и директор, и какой-то министр культуры, и всякие солидные тети с дядями и вообще много ненужных людей. Андрей вздохнул, приладил мостик, натянул волос смычка и поставил на пюпитр ноты «Скерцо-тарантеллы»… За два часа до концерта. - Андре-е-ей! Где твой галстук-бабочка? Воробушкин вздрогнул от неожиданности и стукнулся головой об турник. На звонкий звук и смачное «а-а-ай, Моцарт тебя задери, Бах тебя за ногу!!» вошла мама Андрея, низенькая, худенькая, но уже явно немолодая женщина, с жидкой копной блондинистых волосенок и большими грустными глазами. - Чего ругаешься? Тебе заняться нечем? Рубашку давай, поглажу. «Мама! – хотелось в этот момент завопить Андрюшке. – Мама! Не води меня туда! Не надо! Я еще маленький! Я их всех боюсь!». Но за этим бы последовало грозное и неумолимое «Тебе двенадцать лет, мужчина!». В такие моменты Воробушкин готов был растоптать свои двенадцать лет, отречься от всего и всех и заявить, что уходит в садик. Но в этот раз он бы гордо поднял голову и пошел, словно навстречу смертной казни. «Бы», потому что он забыл, что хотел сказать, да и не посмел бы пикнуть, когда мама, размахивая утюгом и напевая «Blue Suede Shoes» пронеслась мимо него со скоростью ламы и приземлила его на рубашку, словно топор на чурку. Поэтому Андрюшка молча проклял свой солидный уже возраст (стареешь, браток, стареешь) и зарыл нос в куче нот. За час до концерта. Андрей боязливо сжал гриф скрипки в холодеющих пальцах. Учителя школы носились по зданию, таская за собой маленьких девочек, торчащих из кучи пышных тканей (это у них костюмы такие были). Андрей даже подумал, что смешно было бы выйти на сцену в каком-нибудь костюме ангелочка и со скрипкой. Как выходишь весь в белом, задыхаешься от количеств одеяний, волосы как-нибудь завиты, а еще сзади крылья торчком – тут уж ни повернуться, ни лапкой взмахнуть, ничего. Директор школы, отмечающей скольки-то-там-летний юбилей, скакал туда-сюда, успевая сказать пару слов обаятельной секретарше, поругаться на звукорежиссера и дать распоряжение учителю домры. Вокруг была суета, но Воробушкин перестал вообще что-либо видеть. Почва стала медленно, но верно уходить из-под ног (хотя он сидел на стуле), левое ухо, которое обычно сканировало скрипичный звук на шорохи, вдруг заложило, жутко захотелось пить, а еще заорать «оставьте меня в покое!» и побежать домой смотреть телевизор. Но нет… все так же перед его носом мотался кусок мишуры, свисающий со стены, все так же перед ним носились какие-то люди, спотыкаясь, падая, ругаясь, снова поднимаясь и устремляясь дальше. Все так же участливо перед ним моталось декольте концертмейстера Елены Анатольевны. Все так же холодная скрипка прижималась к его мокрой ладошке… Пятнадцать минут до концерта. Воробушкин посмотрел на часы и нервно вздохнул. На него моментально шикнули человек десять, чтобы не мешал слушать девочку на сцене. Андрей заткнулся, но поморщился – девочке на сцене явно было далеко «даже до Монсеррат Кабалье», как сказал неосведомленный о ее личности мальчишка с воробушкинского двора. Под бурные аплодисменты сияющая «певица» выбежала из гостеприимно распахнутой двери и бросилась в объятия какой-то расфуфыренной в пух и прах тетеньке, которая начала с жаром исчмокивать ее щеку и повторять: «Золотце ты мое, как хорошо поешь!». На забытого всеми Андрея они посмотрели, как на одинокого сироту, шедшего на казнь. Андрей грустно взглянул на них из-под длинной челки взглядом невинного купидончика, но промолчал. Перед самым выходом на сцену. Воробушкин пылал. Полыхал. Словно горшок на печи. Спереди донеслось: «… ученик средней школы номер 28, города, кхе-кхе… простите, Новосибирска… Андрей Иваныч Воробушкин!». Сзади же Андрюшку сердито пихала концертмейстер, осведомляясь о здоровье последнего. Андрей икнул. - Генрих Венявский. Скерцо-тарантелла. Попросим! Из зияющего отверстия, ведущего в зал, выпорхнула счастливая ведущая и легонько подтолкнула Андрюшку в зал. Воробушкин с ужасом взглянул на сцену, словно надеялся увидеть там виселицу, но увидел лишь блестящий рояль. Боязливо протиснувшись через кулисы, Андрей неловко выкатился на сцену. В глаза моментально бросился негр из первого ряда, с шевелюрой, гладкой и очень кудрявой, словно микрофон, черный, как пресловутый рояль и с белыми, как клавиши, зубами. Он смотрел на напуганного мальчишку немного насмешливо, но уважительно аплодировал, ибо выглядел Андрей лет на восемь, а возраста не объявили. Все зрители в зале ждали, что сейчас это маленькое чудо природы сбацает что-нибудь гениальненькое. Андрюшка замер, ожидая, что сейчас вспомнит, куда он задевал компас. Но ничего не удалось, он плюнул (образно выражаясь, конечно) и плюхнул скрипку на плечо, собираясь «сбацать». К слову сказать, Андрей на пару лет оккупировал доску почета как почетный стипендиат. В этом году он таковым не являлся почему-то, доску заняла некая Настя Носикова, «гениальная пианистка всех времен и народов». Воробушкин подумывал даже про доску бывших стипендиатов. Ветеранов. Под заголовком «Наши ветераны». «Наши ветеринары». Андрей обнаружил, что не может взять первых три ноты. Он беспомощно оглянулся на концертмейстера, которая, не понимая, взяла вступление еще раз. Андрей поспешно провел смычком не по той струне, и, чтобы хоть как-то спасти положение, обернулся к пианистке и громко спросил: - Что вы сказали? Я не расслышал. Никто ничего не понял. Андрей в одно мгновение заалел, но быстро принял нормальный бежевый цвет морды лица и начал, на этот раз успешно. Рассматривая свои пальцы, бесстрашно скачущие по струнам, Воробушкин вновь напряг мозги так, что они чуть из ушей не полезли, чтобы вспомнить, куда же он все-таки задевал компас, и опомнился только тогда, когда ощутил, что поднимает лапку со смычком высоко в воздух и услышал, как зал взрывается. Аплодисменты были со всех сторон. Андрей похлопал ресничками, простояв с поднятой рукой и недоуменным лицом где-то с десять секунд, затем его под мышки подхватила крупная тетенька-концертмейстер, поспешно откланялась вместе с ним и зацокала за кулисы. Зал взорвался хохотом. Хлопающий ресничками, словно отгоняющий ими мух, Воробушкин, оставался в одной и той же позе, словно какая-нибудь статуя или фотография, и обнаружил, что все же не может вспомнить, где лежит компас. «Значит, жить еще можно» - облегченно решил он, чувствуя почву под ногами вновь…