Мускул к мускулу

Я знаю: ты определённо подавляешь желание сбежать, ведь как иначе можно объяснить твои безрезультатные попытки выбраться из собственно возведенной клетки со шлакобетонными стенами, о которые ты всё ещё продолжаешь смачно ударяться также болезненно, как и о моё безразличие. И именно поэтому, твои сиплые вскрики и тщетные попытки вырваться дают мне повод в очередной раз рефлекторно усмехнуться. Я снова пытаюсь сдержаться, но внезапно возникшая где-то глубоко в подкорке мысль, о том, что ты пришла сюда специально, провоцируют смех со скоростью геометрической прогресси, так что, я, впоследствии, сжимаю челюсти железно крепко. Вновь и вновь. В нашу первую встречу, когда ты так же кричала, я просил тебя заткнуться. С тех пор мало что изменилось. Твоему лицу все так же идут слёзы, а я так и продолжаю оставаться в твоих глазах последним уебком. Возможно, поэтому мы и сошлись. Блядски красивая девчонка Аккерман. И просто блядский я. Возможно, она подавляет желание сбежать, Но я удерживаю её мокрой одеждой и шлакобетонными блоками. Цетиризин, твоя лихорадка вновь охватила меня. Ты никогда не целуешь меня. Единственный сигнал, который ты всегда подаёшь — стоп-сигнал. Ты ворвалась в мою жизнь без стука, без какого-либо предупреждения, сходу скалясь и бросаясь претензиями по поводу своего братца, а впоследствии, заявляя свои права на меня, и собираясь посадить на короткий поводок, будто бы, пиздецки хорошего мальчика — Йегера. Как жаль, ты не подумала о том, что это решение никогда не станет обоюдным. Вот почему в наших отношениях преобладает желание подчинять. Вот почему хорошей парочкой со стороны морали назвать нас не повернется язык. Зато визуал прекрасный, именно это из раза в раз не забывал повторять Эрвин. К слову говоря, Смит был идиотом. И его предположение тоже было крайне идиотским. Сбитые в кровь костяшки и кровавые разводы на старом подобии паркета, следы ногтей на бетонных стенах и твоя вечно разбитая губа — вот именно то, как я люблю тебя. А мои чувства вряд ли можно назвать прекрасными. Мускул к мускулу, носок к носку, Страх охватил меня, но я продолжаю. Мое сердце уходит в пятки, когда я подпрыгиваю, Твоя рука хватает мою руку, когда мои глаза закрываются. Я знаю: от моих грубых прикосновений тебя воротит. И от того то ты в очередной скалишься, обнажая зубы, а я в свою очередь лишь вновь подумываю о том, что неплохо бы тебе их выбить. Просто так. Чтобы лишний раз не выебывалась. Но бью под дых, и задыхаясь от собственной циничности, выплёвываю одну за другой язвительные фразы. У тебя же пока получается плеваться только кровью и задыхаться совсем не метафорично. И от того, ровно на одну секунду, я даже чувствую себя последней сволочью. А потом ты набрасываешься на меня, сбиваешь с ног корпусом тела. Неестественный изгиб позвонков, демонстрирующий характерную гибкость, провоцирует, так, что я в очередной раз подавляю острое желание раздробить их собственными пальцами, но лишь с силой припечатываю тебя лицом к шершавому полу, вместе с этим ощущая острые лопатки внутренней стороной ладоней. Твой ответный хрип становится для меня новой дозой моего персонального анальгетика, и готов поспорить, что тебе самой это доставляет массу безмозглого удовольствия. До побелевших кончиков пальцев стискиваю когда-то бледные бедра, уже не стянутые ремнями портупеи. Теперь же они пестрят красными пятнами, и я наперед знаю, что вскоре покроются отвратительными разводами синяков. Но мне плевать до мозга костей, и возможно я действительно задумаюсь об этом только тогда, когда ты сдохнешь. По наитию добравшись одной рукой до шеи, тонкой и такой обманчиво хрупкой, я внезапно останавливаюсь и совершенно импульсивно и пылко прикладываюсь губами к участку кожи на загривке. Ты дёргаешь всем телом и смотришь поверх плеча яростно и прозрачно, почти слезливо. Просто нелогичная иллюзия нежности. Но ты в этом не нуждаешься. Тебя и так всё устраивает. Она вся в синяках, кашляет и разбрызгивает пистолетные выстрелы, Но я удерживаю её мокрой одеждой и шлакобетонными блоками. Она — морфиновая королева моей вакцины, Любовь моя, моя любимая, любимая, любимая. Ты не целуешь меня в ответ — прижимаешься раскрытым немым ртом и глубоко дышишь, болезненно жмурясь. Я непроизвольно сдавливаю тебя в своих руках сильнее, думая, что мог бы легко и с треском раздавить твои рёбра. И если бы ты захотела, то могла бы ответить мне тем же. Но лишь выдаю сухо и цинично (персонально для тебя): — Тебе нравится сама мысль, что я тебя когда-нибудь убью. На эти слова ты улыбаешься чертовски привлекательно, а после, запрокидывая голову назад, буквально задыхаешься от подступающего смеха, непроизвольно напоминая мне тот день, когда, после того, как кинул тебя об стену, я заикнулся про ненормальную абьюзивность наших отношений. Тогда ты смеялась долго и громко. Прямо как сейчас. — Да пошли вы, сэ-эр, — на выдохе со вкусом произносишь в совершенно детской манере, периодически жадно глотая воздух ртом. Растягивание гласных в обращении ко мне является ещё одной твоей отвратительной привычкой. К слову говоря, моей не менее отвратительной привычкой являешься ты сама. И шутка в том, что ты прекрасно знаешь это. Ты дышишь так часто и сипло, исподлобья глядя мне прямо в глаза, и даже не пытаешься скинуть меня с себя, так, что я мог бы сказать, что твой предел уже наступил. Но во всём твоём существе «чрезмерно» играет слишком ключевую роль. И я наперекор своим принципам уступаю тебе, ещё толком не адаптируясь в этой наигранной тобой ситуации. Окончательное осознание приходит ко мне вместе с ощущением чего-то вязкого и мокрого на моей щеке, и стоит признаться, я не успеваю ответить замешательством на одну только мысль, что ты действительно плюнула в меня. Удар приходится по моей скуле за секунду до этого, и пожалуй, я серьёзно спровоцировал тебя своими действиями, раз ты умудряешься моментально выбраться из захвата, одновременно с тем подминая меня под себя. Ты, наверное, думаешь, что мне так неебически круто быть придавленным твоим весом, и о том как похабно это выглядит со стороны. Я же думаю о том, как ты меня заебала. Грубо стаскиваю тебя с себя и швыряю о стену, и ты знаешь наперед, что я уже победил. Потому что тебе уже не впервые. И кровавые разводы, омерзительно контрастирующие с бетоном стен, а также россыпь уже желтеющих безобразных гематом, расцветших на твоих острых лопатках, являются тому неоспоримым доказательством. И от того то мне уже кажется, что металлический запах, навсегда въелся не только в шероховатые доски старого пола, который мы столько раз отмывали от твоей крови. Похоже, что я уже сам пахну твоей кровью. Ты знаешь, куда деваются все безумства? Они уходят, забирая с собой твою сладкую. Не сдерживайся, давай поспим, приготовь завтрак, Давай поедим, любовь моя, Моя любимая, любимая, любимая. Ты жадно глотаешь воздух и стонешь так грязно и пошло, цепляясь по-девичьи тонкими пальцами за мои щиколотки в попытке остановить, и с абсолютно отвратительным акцентом проговориваешь, глотая буквы, пресловутое «I love you so», чтобы не услышать аналогичного в ответ. Моё властвование становится для тебя персональным наркотиком, действующим похлеще той штуки, дозу которой я слегка увеличиваю из раза в раз, то ли от кодеиновой зависимости, то ли от большой «любви» к тебе. Но это не отменяет того факта, что тебе всё так же в кайф быть отвергнутой мной. А мне — быть равнодушным по отношению к тебе. Именно поэтому, прожженные безвкусным отчаянием мы дерёмся-трахаемся-извиняемся. Такая любовь — до дрожи в коленях от желания разодрать собственную грудную клетку фалангами пальцев.

***

Мне оставалось лишь догадываться о том, почему, спустя пару дней, на мою попытку перехватить тебя в одном из многочисленных коридорах казарм, ты ответила слезами и смачным жестом женского несогласия, почти мгновенно расцветшим на моей щеке контрастным пятном в форме твоей аккуратной ладони. Ты не кричала, как зачастую это делала в моменты подступающей истерики, лишь совершенно беззвучно глотала воздух ртом, то и дело смыкая дрожащие губы при вдохе. Такой вид тебя, на удивление, не вызывал у меня даже малой доли той привычной, застилающей взгляд алой пеленой ярости, которая в тот момент буквально растворилась, уподобая чему-то временному и эфемерному. И тогда я целовал тебя горячо и безудержно. И тогда мы действительно занимались любовью. Сошло ли на тебя в тот момент озарение, или же ты просто поняла, что в наших несоизмеримо блядских отношениях что-то не так, но ты уже не становишься зачинщиком драки ни в следующий, ни в последующий разы. Теперь уже ты избегаешь не только наших встреч, ты избегаешь и меня в том числе. Навязчиво трёшься в компании кадетов, наивно потакая собственной иллюзии — будто бы всё как в прежние времена. Но, то и дело ловя на себе косые взгляды Арлерта и Йегера, и как-то ещё более отстранённо общаясь с остальными из когда-то по-наивному дружного 104-го отряда, ты лишь на интуитивном уровне ощущяешь гнетущую атмосферу и до тебя наконец-таки доходит простая истина — как прежде уже не будет, и ключевую роль в этом обстоятельстве сыграл я. Это даёт тебе очередной повод вернуться. И ты приходишь ко мне в тот же день, запуская по-новому бесконечную череду совместных дней, как казалось мне. Но, несмотря на мои ожидания, это был последний раз, когда твоя кожа была изуродована мной. Уже на следующий день я нахожу тебя мёртвой на кафеле собственной ванной комнаты, с высеченным на запястье, а в последствии и на роговице моих глаз, кривым и от того, наверное, ещё более нелепым «I love you so», которое я прошептал тебе в шею в последнюю нашу ночь.

***

Теперь уже я старательно высекаю когда-то сказанное мною единожды, такое Аккерманское — «I love you so». И уже мне приходится бить по собственноручно выстроенным стенам, сдирая в мясо костяшки и ломая фаланги пальцев, безуспешно пытаясь разбить шлакобетонные блоки, как ещё недавно это делала ты.