Титановые плечи

Ее пальцы, как обычно, сплетены вместе, будто она готова защититься от посяганий на ее личное пространство. Только это жуткая неправда; она не готова. Стена серой волной перекатывается вдоль длинного коридора. Слева та же картина утомляет и без того уставшие глаза, но унылой краске на стене не подвластна подобная статность. Фергюсон бесстрастно шагает вперед, блестя золотыми пуговицами, словно подавая сигнал об опасности. Вера чувствует, как не до конца собранные волосы на затылке щекочут ее кожу, когда грубым поворотом шеи она роняет взгляд в пол с такой силой, будто желая от него избавиться. — Управляющая, — поднимает голову, чтобы упереться неосторожным взором в ее грудь. Фергюсон приближается, как земля к Икару. — Мисс Беннетт, — стальной голос, выкованный в причудливых фонетических узорах, рикошетит от блестящих дверей лифта, звенит о стены и после тихо оседает в воздухе. Джоан нажимает на подсвеченную красным кнопку, ставя под сомнение желание Веры попасть куда-либо. В голове Беннетт прорастает ревностное чувство, что лифт повинуется только Джоан. Внутри с той слезает змеиная кожа управляющей Фергюсон. Джоан — это Джоан. Она не задает вопросов и во всем разнообразии кнопок выбирает нужную лишь ей. Опустив ресницы и картинно склонив голову, она поправляет свои рукава. — Меня тревожат твои титановые плечи и безжизненное лицо, — Вера проговаривает это быстро, словно есть вещи, которые ее не тревожат; она проговаривает это неуверенно, словно этому стоило остаться в ее голове, — Наклонись. Джоан издевательски усмехается над той, что пытается согревать ее мертвое сердце. Она могла бы вскинуть слова в воздух, подобно поэту, предложить вырвать его из груди и подарить, но правда в том, что таким оно никому не нужно. В конце концов, Джоан любит умом. Она смотрит на Беннетт сверху вниз нефтяными зрачками, дразня ту своей недосягаемостью и глубиной глаз. — Наклонись, — Вера пытается настаивать, словно она это умеет. Ей хочется запечатлеть момент, пока лифт не остановился и не мигнул красным выпроваживающим огоньком над дверьми; пока короны на плечах Джоан заново не вобрали в себя вес ее статуса. Через несколько секунд отчаявшегося молчания Джоан наклоняется не с опасной, а с нежной непредсказуемостью. Их щеки мимолетом соприкасаются прежде, чем губы Фергюсон достигают слабовыраженной скулы. Джоан исходит теплом, создавая полный диссонанс представлений и ожиданий в голове Веры. Фергюсон поддерживает ту за узкую талию — в ее сильных руках Беннетт капитулирует. Она слышит ровное дыхание у своего уха и ощущает его кожей. Какая-то наркотическая бездна душит ясность разума Веры. Она кусает губы, держась за плечи Джоан. Через затуманенность мыслей пробивается свет осознания, что они вовсе не титановые, что они из плоти и кожи, и что она чувствовала их под своими пальцами уже сотни раз. Когда Беннетт теряет опору, она открывает глаза. Джоан вздергивает плечом, чтобы поправить пиджак. Ее глаза блестят, как обсидиан, обещая что-то таинственное. Именной бейдж сияет бликами искусственного света, вторя неизменное:

«Джоан Фергюсон».

Вера мысленно повторяет слова, высеченные на черном, она отпечатывает их в своей памяти снова и снова и, не сдерживаясь, улыбается. Ее щеки краснеют, как на морозе. Она бесполезно прикрывает их ладонью. Джоан не прощается на выходе. Она рассекает улей заключенных, подобно многотонному ледоколу. Вера жмет на кнопку, и двери лишают ее возможности понаблюдать за исчезающей в коридоре женщиной. В этом есть что-то мазохистское. Ей в очередной раз кажется, что она больше никогда не увидит Фергюсон. Только это жуткая неправда.