Страж

*** 1821 г, октябрь Дом пуст, как расколотая ореховая скорлупа. По крайней мере, выглядит он соответствующе. Первое время Азирафаэль думает, что ошибся адресом или вовсе его запамятовал за годы, но чугунная табличка указывает на обратное. «Энтони Дж. Кроули, Эндинг-плейс апартамент» Кроули слишком долго не выходил на связь и не сказал, что возвращается жить в Ад. Азирафаэль забеспокоился и отправился по последним известным ему координатам, и вот он здесь. В его груди бьётся надежда, что Кроули просто переехал, но ангельское чутьё неумолимо свидетельствует о том, что демон там, а сам особняк покрывает защита от смертных глаз и любых покусительств. Кроме покусительств времени и разложения. Азирафаэль стучит дверным молоточком, вокруг которого свила паутину паучиха-крестовик. Кроули не отзывается, и ему ничего не остаётся, кроме как попросить замок открыться и впустить его. Из глубин дома на него дышит затхлость, слежавшаяся пыль и гниющая древесина. Азирафаэль щёлкает пальцами, распахивая шторы и ставни на всех окнах на всех этажах, и входит в пустой просторный холл. Столбы желтоватого света нещадно бьют по угасшим очертаниям когда-то роскошного жилья. Пыль и чёрная лондонская сажа густо покрывает пол, бумажные обои и мебель в когда-то белых чехлах. Её слой на скрипучем, вздыбленном паркете — плотный и неповреждённый, будто поверхность необитаемой планеты. Старой посеревшей паутиной обвито всё, что можно и нельзя. Тут давно никто не жил и даже не появлялся. Двери перекосились от сырости, и ангел распахивает створки в восточную анфиладу лишь с божьей помощью. Крыша, наверное, давно провалилась, и дом заливает сверху донизу с каждым дождём. Он крадётся из одной заброшенной комнаты в другую к последней закрытой двери. Покрытая патиной ручка поддаётся неожиданно легко, и ангел заходит. Посредине спальни стоит большая кровать с покосившимся от времени и влаги балдахином. Сетчатые стены тюля накрывают её со всех сторон, чтобы не пустить туда орды пауков, москитов и вездесущую угольную пыль. Из-под полупрозрачных складок на персидские ковры стекают яркие, точно пламя древних костров, медно-рыжие волосы. Азирафаэль делает шаг вперёд, и ещё один. Перебарывает себя и поднимает полог. На подушках спит Кроули, накрытый пушистым одеялом по грудь, руки расслабленно лежат поверх. Он выглядит так, будто прилёг всего пару часов назад, чтобы сладко вздремнуть. Лишь отросшие волосы, пугающе длинные волосы указывают на время, что пронеслось мимо. Но пыль, в отличие от насекомых, добралась и сюда. Она на покрывалах и подушках, на коже демона, его ресницах и волосах. Её нет лишь там, где тихо прорывается из ноздрей размеренное дыхание. — Кроули, — Азирафаэль хватает его за руку и легонько трясёт. — Кроули! Просыпайся. Что c тобой случилось? Нет реакции. Потом он отваживается сильно встряхнуть его за плечи и тут же расчихивается от поднявшейся пыли. Бесполезно. Ангел пытается воздействовать на него своими сверхъестественными силами, но у него снова ничего не выходит. Это не в рамках его компетенции. Ангел приподнимает веко Кроули — узкий зрачок реагирует на свет. Он ощупывает его плечо, сгибает безвольную руку в локте, прислушиваясь к ощущениям. Мышцы в тонусе, суставы легко гнутся. Процессы остановились, но всё работает. Это не просто летаргический сон, присущий людям: тело находится в коконе демонической неизменности. И, несмотря на антураж и состояние постели, Кроули выглядит таким свежим, безмятежным, полным сил. Почти счастливым в своих сновидениях. Как долго он так? И, боже, почему? Надо поискать какие-либо свидетельства. Людей спрашивать бесполезно. Азирафаэль подходит к маленькому письменному столу с конторкой, смахивает перчатками пыль, пытаясь найти зацепку или записку. Он почти сразу находит календарь, на котором какие-то важные даты отмечены кругляшками и треугольниками вплоть до середины года. 1807 года. Демон Кроули спит уже четырнадцать лет. *** 1849 г (28 лет с момента обнаружения, 42 года от начала сна) В комнате чисто, пусть обстановка и простая, с минимумом вещей. В вазе стоят свежие полевые цветы, из приоткрытого окна веет свежий ветер восточных французских провинций. Тихое, славное местечко вдали от волнений и больших городов. Азирафаэль лично позаботился о том, чтобы оно оставалось таким. Первое время он менял прислугу раз в год, каждый раз объясняя про своего кузена, который трагически болен, впал в летаргический сон и посему ему требуется бережный и ненавязчивый уход. Пока он не умрёт или… не проснётся. Ему приходилось прикладывать усилия, чтобы слуги не обращали внимания на то, что ни борода, ни ногти у Кроули не растут, как у других спящих. Только волосы, пышные, волнистые волосы цвета начищенной меди. Кроули просто забыл остановить их рост? Азирафаэль не разрешал подстригать их. Он периодически возвращался для этого сам, когда дела оставляли в покое. Всё шло замечательно, он почти расслабился. А на пятый год он выгнал людей с громкими проклятиями и запретил всему живому приближаться к вилле под страхом смерти. Люди попытались вскрыть тело демона и по частям продать на опыты. Теперь он вынужден следить за Кроули в одиночку. Используя множество незаконных благословений, так как не может постоянно находиться рядом, следить за чистотой, домом, им самим… Ещё одно новое письмо опускается на прикроватную тумбочку к остальной стопке писем. — Приказы все ещё приходят на твое имя, — рассказывает Азирафаэль. — Чтобы они не догадались, что с тобой произошло, я выполняю заказы за тебя и отсылаю отчеты обратно. Интересно, скажешь ли ты когда-нибудь мне «спасибо». Кроули спит. Просто спит. Он может спать вечно. Азирафаэль берёт большие острые ножницы и начинает подравнивать отросшие концы, уже свешивающиеся с подушки, точно проворные змеи. Если он перестанет приходить и подстригать их, то как скоро они заполнят всю комнату? Как будто если бы они не росли, Азирафаэль бросил бы Кроули лежать в каменном склепе, как какой-нибудь труп. Это болезнь или проклятие? Как долго это будет продолжаться? — Ради всего святого, Кроули, прошло уже больше четырёх десятилетий! — восклицает он, замерев с раскрытыми ножницами в руке и скривившись от ноющей душевной боли. Конечно же, демон молчит. Он безумно красив и безмятежен сейчас. Наконец, абсолютно спокоен. Его дыхание ровное и чистое. Он словно не хочет больше ничего знать о том, что происходит во внешнем грязном мире. Он не хочет ничего видеть. — А как же наше соглашение? — тоскливо вопрошает Азирафаэль. — Ты помнишь о нём? Конечно же, он не помнит. Он больше ничего не помнит и не знает, и не слышит его криков, не чувствует прикосновений, жара и холода. Алые нити отрезанных волос уносит ветер, сквозящий по половицам. — Мне не с кем поговорить, — Азирафаэль опускает руки на постель и бессильно роняет на них голову, чтобы скрыть неправильные слёзы от злых Небес и самого себя. — Ты всегда был со мной и никогда не исчезал так надолго. Мне так… так тебя не хватает. *** 1871 г. (50 лет с момента обнаружения, 64 года от начала сна) На этой дороге, ведущей из предместья Сент-Луис за пределы Парижа, должно было быть относительно тихо и пусто. Однако всего нельзя предусмотреть, даже если ты ангел. Утренний март холоден, и изо рта вырывается пар, будто несказанные слова. Азирафаэль думает лишь о том, достаточно ли тепло укутал Кроули. Он мог остаться и в городе, полном беспорядков, как делал обычно, просто поставив на свой дом божественную защиту. Но его ждали дела в других местах, в том числе дела демонической конторы. Лучше всего было переехать со всеми вещами в место поспокойнее, чем революционный Париж. Это всё ещё нескоро закончится. — Что в сундуках? За спиной того, кто представился как начальник блок-поста Сисар Жосьен, два вооружённых солдата. Третий, плохо одетый, просто мнётся рядом. В руке его отполированная долгим использованием монтировка. Он что-то вроде проверяющего непосредственно грузы, но выглядит как видавший виды, постаревший мальчик на побегушках. — Книги, во имя всех святых! — в который раз отвечает Азирафаэль. Он сообщил то же самое и первому солдату, что затормозил его повозку у импровизированного шлагбаума. — Я букинист, переезжаю, вы хоть бумаги гляньте. — А откуда нам знать, может, вы монархист? И бриллианты свои из Парижа вывозите, — Сисар с чувством глубокого внутреннего превосходства сверлит его насмешливым взглядом из-под очков и кустистых бровей. Он ни во что не ставит какого-то пухлого беспомощного человечка, очевидно никогда не державшего в руках даже рогатки. — Я всех вас видел недавно совсем в другом облачении, — поджимает губы Азирафаэль, порядком выведенный из себя. — Молились на Наполеона III и монархию, пока вам платили из казны, а теперь машете красными флагами, чтобы позорить коммуну и грабить людей на блокпосту? А завтра власть поменяется, и вы обратно мундиры смените? Кто вообще приказал закрыть дороги? Не было такого приказа. — Вивьен, вскрывай тот большой, — игнорируя его, Сисар делает знак «мальчику». Они даже не по чинам друг к другу обращаются. Форменные разбойники. Вивьен карабкается на повозку и щедро орудует монтировкой, срывая замок. Откидывает тяжёлую крышку и засовывает голову внутрь сундука. — Библии! — оглашает он, вновь возникнув над крышкой. — Целая куча! — Внутри книг запрятал? — бросает на Азирафаэля короткий смеющийся взгляд Сисар. — Вы издеваетесь? Между тем, любопытный до прочих богатств или же богобоязненный Вивьен оставляет библии в покое и забирается глубже в крытую повозку. — Сисар, тут гроб! — кричит он взволнованно, пыхтя от напряжения. — Крышка не прибита даже. А что-то внутри явно есть. — Если где хранить богатства, то именно в таких местах. Никто не полезет. Что там внутри? Готье, помоги ему. Мягкое добродушное лицо Азирафаэля мгновенно превращается в бесстрастную маску статуи, пугающую своей нечеловеческой отстранённостью. Один из солдат бросается к Вивьену, что уже почти выволок гроб, протащив его поверх сундуков. Приятель-разбойник принимает ношу, и почти роняет её на каменную дорогу, чудом умудрившись не перевернуть. Крышка отлетает прочь. Ангел отворачивается от Сисара и идёт к людям, озадаченно уставившимся на открывшийся им мужской профиль в обрамлении рыжих волос, почти красных в утреннем свете. — Ты куда собрался? — гаркает липовый начальник блокпоста, а Азирафаэль просто дёргает рукой, в которую человек догадался вцепиться. На громкий истошный вопль боли за спиной он не обращает внимания. Булькающий и быстро захлёбывающийся вопль. Из домика, переделанного под блок-пост с помощью кирпичей и мешков, выбегает несколько солдат. — Ах ты тварь! Щелчки, после которых ружья готовы выстрелить. Довольно много щелчков. Лицо ангела искажается от гнева, но он не замедляет шаг. Сотни сияющих глаз открываются сзади, оглядев выстроившуюся шеренгу из пяти стрелков и окровавленный, переломанный труп у них под ногами. Они уже нажимают на спусковые крючки. Азирафаэль бьёт крылом наотмашь — сильно, хлёстко, далеко. На этот раз хруст настолько громкий, что он даже его слышит. Солдат у гроба бросается наутёк с воплями «дьявол! дьявол!» Вивьен, всё ещё сидящий на повозке, резко бледнеет, заметив выражение его тысячи глаз, спрыгивает и тоже бросается со всех ног, но слишком поздно. Ангел оказывается рядом гораздо быстрее, чем ему казалось. Азирафаэль хватает его за шкирку, резко прекращая нелепый бег, воротник с треском вдавливается в горло. А потом человека ударяет об каменную дорогу грудной клеткой и головой — плашмя, изо всех сил. Он погибает не от последствий удара, раздробившего ему кости черепа, а от банального перелома шеи, куда надавила рука. Ружья у троих затаившихся в домике взрываются сами собой. Азирафаэль не знает, могло это произойти или не могло, но внутри стали был порох. Эти крики боли затихают тоже очень быстро. Осколки пронзили их головы и повредили руки. Азирафаэль прикрывает часть глаз, сосредотачиваясь. Убежавший солдат, перепрыгивая через очередной забор, насаживается животом прямо на вилы, воткнутые в землю не тем концом. Он уничтожил всех, кто их видел, этих любителей менять сторону по мановению политического ветра. Решившимся вскрывать гробы прощения не будет. Что ещё им могло прийти на ум сотворить с тем, кто лежит в нём? Что угодно. Уж ему ли не чуять намерения. Они попадут прямиком в Ад. Пусть там попробуют отыскать себе нишу. Ангел застывает на мгновение, переводя дыхание и укрощая гнев, всё ещё клокочущий внутри. А после, когда его собственное лицо возвращается к нему, склоняется над гробом. Поправляет сместившиеся от удара безвольные руки на груди, выбившиеся детали чёрной одежды и одеяло из наитеплейшего пуха. Заправляет за ухо багряную прядь, нежно и благоговейно целует его в открытый лоб. Мягко, уверенно улыбается: с телом демона всё в порядке. Позже в предместье Сент-Луис прогремит взрыв, по донесениям убивший целиком небольшой отряд без знаков отличия, окопавшийся там на одной из дорог. А что тут поделаешь? Правительственные войска не дремлют. Мало ли взрывов было в Париже в разгар третьей французской революции? Да ещё в мартовских идах? *** 1898 г. (77 лет с момента обнаружения, 91 год от начала сна) На граммофоне крутятся пластинки, одна за другой. Азирафаэль знает, что читать вслух что-то бесполезно: спящие не воспринимают слова через призму грёз. А вот музыку — вполне. Это подарит Кроули приятные и интересные сны, если вдруг прежние сюжеты ему наскучили. В Лондоне, как обычно, дымно и туманно. В Сохо Азирафаэль открыл букинистическую лавку с жилыми комнатами над ней. И в одной из них, крепко скрытой от любопытных глаз, спит Кроули на пуховой постели. Ангел принял решение держать его подле себя, забирать при переездах и больше нигде не оставлять. Чтобы не возвращаться к нему, каждый раз испытывая муки совести от того, что снова бросил его на такой длительный срок. Волосы своей изменившейся длиной постоянно напоминали ему об этом. Он очень сильно рискует каждый божий день, но на душе ангела невыразимо спокойно. Факт, что он безвозмездно ухаживает за попавшим в беду демоном, в любой момент могут случайно раскрыть Небеса. Но он поступает правильно. Иисус ему свидетель. С граммофона соскальзывает игла, сминая мелодию и обрываясь в звуки летнего выходного полудня. Азирафаэль отрывается от чтения и спешит в комнату Кроули. Он не включает музыку обратно — с улицы доносятся прелестные звуки жизни. Он лишь поправляет занавески, чтобы переместившееся солнце не светило демону на лицо. А потом замирает на стуле около его кровати. Всё, как будто в той сказке. Не побледнела мертвенно кожа. Бьётся сердце, здоровый румянец на прекрасных скулах. Губы алые, будто кораллы. Длинные ресницы отбрасывают лёгкие тени. И локоны блестят ярко и дерзко, как при жизни. Неужели это продлится до скончания дней? И вечным стражем подле него будет ангел Азирафаэль. Чтобы спящего не растерзали враги: демоны, люди, ангелы, дикие звери. Чтобы он не оказался совсем один. Азирафаэль знает, насколько это тяжело. Он его никогда не оставит. Чуть улыбаясь, ангел переплетает пальцы с его безжизненной рукой, нежно прикасается губами к тыльной стороне всегда тёплой ладони. Если бы это на самом деле было сказкой, он поцеловал бы его сомкнутые губы, хотя не имеет на это ни малейшего права. Жаль, что этого в который раз настойчиво требуют разрывающие грудь чувства, которые невозможно выразить иначе. Азирафаэль склоняется над спящим демоном, оперев руки по обеим сторонам его вышитой подушки. Смотрит на его губы, будто на недосягаемую, но желанную terra incognita. Это почти то же самое, что и поцелуй в лоб, только несколько более усложненный — уверяет он себя. Он наклоняется ещё ниже, чуть касается своим ртом его — расслабленного в приятной сонной неге. Прихватить сперва нижнюю губу, потом верхнюю, чуть коснуться языком. Это ведь так делается? Ангел сглатывает и отстраняется подозрительно поспешно, садясь или, скорее, плюхаясь обратно на резной стул. Это было слишком чувственно по отношению к тому, кто никогда не проснется. Нельзя повторять. Глубокий и громкий вздох со стороны Кроули заставляет его замереть от страха, как настороженную птицу. Он никогда прежде не слышал от него ничего подобного. Такие вдохи издают люди, которых что-то внезапно, но ненавязчиво разбудило. Азирафаэль прекращает не только дышать, но и неспециально останавливает сердцебиение. Словно любая вещь способна спугнуть момент или направить его в неверное русло. Чуть пошевелившись, чтобы почесать левое веко, Кроули открывает глаза и сонно моргает, обводя озадаченным взглядом комнату. Естественно, не узнавая её, отчего в его пока-ещё-не-улыбке просыпается нотка любопытства. В каждой комнате, где Азирафаэль устраивал ложе Кроули на протяжении этих десятилетий, на самом видном месте всегда висел календарь с текущей датой. Чтобы в любой момент, когда бы Кроули ни проснулся, он знал, сколько времени прошло. А еще на календаре обычно присутствовало изображение текущей местности. На сегодняшнем — Тауэрский мост. 5 мая 1898 года. Кроули почти сразу находит календарь глазами, и сразу осознаёт, где и «когда» он — это заметно по тому, что он серьёзнеет и чуть нахмуривается, недоверчиво склоняя голову к плечу. В конце концов, жёлтые глаза с ноткой лёгкого непонимания останавливаются на ангеле. Кроули, чуть поморщившись (очевидно, от вспышки боли в плохо гнущихся со сна суставах) садится. — Азирафаэль, — твёрдо произносит он вместо приветствия. — Почему я здесь? Ангел собирается ответить: «Потому что твой старый особняк развалился от времени, его снесли ужасно давно, теперь там мчатся на полной скорости громкие автомобили, о существовании которых ты пока не знаешь». О, Господи, неужели это происходит на самом деле? Стена мгновенно набежавшей влаги туманит взор, и эта реакция почти пугает его. Он ничего не видит, всё расплывается, и нельзя моргать, иначе остановить не получится. Он собирается всё же выдавить из себя нужные слова, но горло стискивает то, чего никак нельзя преодолеть. Он много думал когда-то давно, что скажет Кроули при пробуждении, но теперь… тело предало его и лишило голоса. Ему же не кажется? Кроули вдруг выдернуло из сна, и он вовсе не похож на угасшего мертвеца, растерявшего в грёзах свой разум и душевный запал. Он теперь здесь, он с ним, проклятия больше нет. Поцелуй — совпадение. Он сам очнулся по непонятному внутреннему побуждению. Мысль о том, что одного поцелуя всегда было достаточно — больнее терновых шипов и абсурднее сказки про красную шапочку. Боже, когда ещё в жизни ангел был так счастлив и так растерзан эмоциями? Раздавлен и потрясён так, что не может ничего сделать? Азирафаэль закрывает глаза, давая векам сморгнуть лишнюю влагу и сгибается, почти улегшись на собственные колени, а лицом и руками упирается в матрас. Слезы текут тихо и почти неощутимы, а вот саднящая, невыносимо сжимающая боль в горле, которую он не способен контролировать — похожа на щёлочь, забрызгавшую его душу. Почему вместо эйфории и облегчения с ним происходит это? Так хочется высказаться, обрадоваться Кроули и широко улыбнуться, а вместо этого он не способен остановиться и справиться сам с собой. Нельзя смотреть на Кроули лицом, искаженным беззвучными рыданиями, некрасивым и покрасневшим от слёз. Кому понравится увидеть такое в качестве первого приветствия после векового забвения? Кроули тянется и осторожно гладит его по плечам, больше ничего не говоря и не спрашивая. Через минуту он подбирается ближе и притягивает всё ещё согнутого Азирафаэля в кольцо своих рук, успокаивающе водя ладонями по его спине. А потом он целует белокурую макушку, и ангел неверяще поднимает голову. Кроули тут же приобнимает его покрепче, заставив выпрямиться, и сам скользит к краю кровати. Азирафаэль расслабляется, в ответ сомкнув руки на его талии. Он прячется на демоническом плече, в завеси огненно-рыжих прядей, скрывающих от него весь остальной мир, или его — от мира. «Ты вернулся. Этого просто не может быть. Ты вернулся! Почему ты оставлял меня совсем одного?» Наверное, Кроули совершенно не знает, что сказать, иначе давно засыпал бы его чем-то полусмешным, утешающим, подбадривающим — в своём стиле. И это было бы чертовски неуместно. Кроули ждёт терпеливо и достаточно долго, чтобы ангел затих, прекратил всхлипывать и подрагивать. В его объятиях Азирафаэль чувствует себя гораздо лучше, слёзы немного высыхают, а тиски отпускают горло. — Как ты смог меня разбудить? — спрашивает Кроули со сдержанным интересом, чтобы не спровоцировать нового приступа. — Я поцеловал тебя, — отвечает Азирафаэль, не колеблясь и даже не подумав о том, чтобы соврать. — Но только один раз за всё время. — Невозможно, — Кроули отстраняется, чтобы изумлённо заглянуть ему в лицо. — Я уходил в вечный сон, навсегда. — Не делай так больше. Не надо, — глухо просит ангел. — Не в поцелуе дело, всё вышло случайно. В следующий раз это не сработает. Как будто одной мольбы хватит, если даже Богу этого никогда не было достаточно. Нужно заинтересовать Кроули. Пусть ненадолго, но на пару лет он отложит своё желание уйти. — Этот мир тебе очень понравится, обещаю, — через силу улыбается Азирафаэль, и видит, как в глазах Кроули проступает острая жалость. — Люди столько всего успели изобрести… Ты не поверишь, пока сам не увидишь. Они придумали рентген и шприцы, анестезию, телефон, радио, электросварку и электрогенераторы (правда, что касается последнего, я не вполне понимаю, что это такое)... Двигатель внутреннего сгорания, а с ним и невероятные самоходные машины, на которых ездят, как в каретах, и морские суда с огромными винтами. Азирафаэль вспоминает хорошие дела людей, и ему отчего-то становится лучше. Улыбка перестаёт быть деревянной и становится скорее ностальгической, любующейся, материнской. — Карл Маркс с друзьями написал свой «Капитал», указав новый путь развития для человеческого общества. Ньепс сделал первую закрепляемую фотографию — это как картина, только мгновенная, представляешь? Никаких кистей и красок, только химия. Но и это не самое удивительное: люди изобрели кинематограф. Это быстро сменяющие друг друга фотографии, и кажется, что всё, изображённое на них, движется. Как реальность, которую кто-то украл из времени и пространства, и вставил её на белый экран с помощью световых лучей и магнитной ленты. — Ничего не понял, но звучит занятно. Кроули так сбит с толку его речью, что забывает про жалость. Или же дело не совсем в речи: потухший ангел в его руках вновь засиял, как прежде, очарованный земным миром. — Если всего этого недостаточно, — уже более серьёзно проговаривает Азирафаэль, отставив восхищение в сторону. — И ты решишь снова оставить всё до скончания времён… Я буду твоим стражем, как был им раньше. — Я в принципе не думал, что хоть кто-то спохватится, — признаётся Кроули. — Станет ждать моего возвращения. Ангел морщится от вновь подступившей к горлу боли: — Я спохватился лишь спустя четырнадцать лет, Кроули. Я такой же, как остальные. Это не производит впечатления на демона. Он со вздохом свешивает ноги с кровати, и берёт его за руку.  — И вовсе не такой же. Я так рад, что теперь ты считаешь меня своим другом… Я не буду засыпать более чем на одну ночь, обещаю, а первое время в принципе не буду спать. Азирафаэль улыбается благодарно, и глаза снова оказываются на мокром месте вопреки его воле. Он и не думал, что у него настолько расшатаны нервы. Но теперь ему не хочется прятать лицо. Кроули смахивает его неспешно скатывающиеся слёзы пальцами, растирает их по коже к вискам. Азирафаэль запоздало понимает, насколько это, должно быть, дико для демона. Он-то всё это время вынужден был дотрагиваться до его тела, переодевать, перетаскивать и укладывать, умывать от грязи, вычёсывать и ополаскивать волосы… А Кроули прикасается к нему так открыто и интимно впервые за всё время их знакомства. Для него это очень резкий скачок, но он совсем не сомневается и не испытывает неловкости. Словно нет ничего более естественного, чем держать лицо ангела в своих ладонях, поглаживая большими пальцами по щекам. — Можно мне вернуть поцелуй? — едва слышно просит он, но Азирафаэль всё равно различает заключённую в словах надежду. Кроули внимательно следит за его реакцией, готовый в любой момент извиниться и отступить. — Научи меня, — мягко отзывается ангел. Кроули кивает и целует его. Неспешно, аккуратно, действительно показывая, как это делается. Азирафаэль повторяет за ним, скользит языком вдоль его тонкого языка, и вздрагивает от неожиданной дрожи удовольствия, пробравшей мышцы. Беспокойные руки Кроули едва ли не машинально, поддавшись моменту, исследуют его руки, плечи и в итоге обстоятельно останавливаются на его груди. Он гладит её, будто это маленькая и чувствительная грудь невинной девушки. Всё, кроме девушки, совпадает. Ткань рубашки — непозволительно тонкая. Азирафаэль от неожиданности резко вдыхает, и Кроули тут же прекращает его целовать. Замечает, что вытворяют его руки, и отдёргивает их, сложив на коленях, будто наказанных преступников. — Прости. Не стоило этого делать? — Это приятно, — признаётся Азирафаэль, ёрзая в рубашке, ставшей по ощущениям какой-то неправильной. — Почему, когда я сам их трогаю, такого не происходит? — Нужно, чтобы это делал кто-то другой. — Тогда можешь повторить это снова? — Сколько угодно, — сияет демон. Кроули красив сейчас настолько, насколько это вообще возможно. Белая ночная сорочка, совершенно безразмерная (для удобства переодевания), идёт ему, словно изящнейшее, скромное подвенечное платье. Распущенные волосы напоминают об ирландских женщинах, поющих в ветреных полях в абсолютном одиночестве и свободе. Их рыжие волосы треплют порывы, превращая в живое языческое пламя. Да. Внутри Кроули снова пылает огонь. Демон, приносящий тьму, горит в ней ярче и теплее любых душ небесных посланников. И ангел замирает, прикрывая глаза, когда пальцы Кроули целенаправленно поглаживают его вставшие соски: медленно, по кругу. Азирафаэль закусывает губу. Это гораздо приятнее, чем еда, только вот… Что-то очень сильно опухает между ног, отдаваясь странной пульсацией. Следом за рубашкой неудобными становятся всегда идеально сидевшие брюки. — Ты никогда не был возбуждён? — деликатно уточняет демон тоном «ничего страшного». — Выглядишь таким растерянным. — Кажется, нет. Никогда. — Хочешь попробовать? — Только если с тобой. Господи, какой глупый ответ! Он растерял последние мозги. Конечно же, только с Кроули, тут больше никого нет! Вдруг ладонь демона осторожно потирает его там, через брюки и бельё. — О боже, — вырывается у Азирафаэля вместе с взволнованным вздохом. Слишком сильные физические ощущения. Если Кроули погладит его не через ткань, он натурально развоплотится. — Я никогда не был против, — произносит Кроули так, будто это объясняет о нём разом всё. И после паузы добавляет: — Могу я довести тебя до оргазма? — До… чего? — рука демона там не останавливается, и Азирафаэль на короткую секунду выпадает из реальности. — Ах… да, можно. Если спросят, совру, что техобслуживание тела… Кроули широко и неожиданно ласково усмехается, оценив ловкую выдумку. — Посмотрел бы я на того смельчака, что задал бы тебе такой вопрос. У тебя крылья сложены в боевой порядок и лишь сейчас немного плывут, расслабляясь. Он не добавляет больше ничего, и не даёт добавить ангелу. Разве всё и так не ясно? Кроули целует его, и ангел прикрывает веки. Одна ладонь заставляет Азирафаэля раздвинуть ноги шире и оглаживает отчётливо проступившую выпуклость, а также тёмное пятно выступившей смазки чётко над головкой. Вторая рука сжимает и поглаживает грудь, с какой-то голодной вдумчивостью ласкает затвердевший сосок. Всё в Кроули так явно наслаждается этими действиями, что это одновременно обескураживает и возбуждает ещё больше. Змеиный язык пробует нёбо на вкус, а потом плотно обвивается вокруг языка и засасывает его за собой в рот. Мысль о том, вокруг чего ещё так же плотно способен обвиться этот язык, яркая, взрывоопасная и совершенно непозволительная. Азирафаэль и сам не понимает, что за остервенелая жажда близости, какой угодно близости, толкает его на то, чтобы положить руку на колено Кроули и повести её вверх, по идеальному изгибу гладкого бедра. Пальцы натыкаются на упруго-твёрдое, мокрое и горячее. Которое тут же с незамедлительной готовностью толкается в ответ, навстречу пальцам. Кроули блаженно выдыхает прямо в губы Азирафаэля. — Приятно? — спрашивает ангел. — Угумф. К тому же, на мне нет белья, — и он игриво приподнимает бровь. И тут же уточняет: — Тебе не обязательно что-либо снимать, я справлюсь и так, вот увидишь. Азирафаэль и не сомневается. Прикосновения пальцев к его вставшему члену — нежные и настойчивые. Это чистое наслаждение и чистое искусство. — Нет. Я хочу всё, — говорит ангел, ощущая, как сердце — либо слишком храброе, либо слишком трусливое, пропускает удар, а следующим едва не пробивает его грудь. «Я хочу быть ближе. Я хочу ощущать твои движения, сбитое дыхание, колотящееся сердце. Тебя. Жизнь в тебе. Я хочу верить в то, что жизнь эта никогда не угаснет в безмолвии. Я хочу всего того, чего хотят люди. И больше». У Кроули становится такое лицо, словно он внезапно увидел нечто поразительно прекрасное, пугающе-невозможное, вроде чуда сотворения мира из праха. И как будто он уже обожает этот новый мир всей своей сутью. И ангел понимает, что это не может быть реакцией на те жалкие четыре слова, упавшие сухо, как бутоны без корней. Кроули порывисто прислоняется лбом к его лбу, закрывая глаза. Останавливает руку на его пушистом затылке, чуть сжимая кудри. — Я слышу тебя… — шепчет он. И вдруг… Азирафаэль тоже слышит. Он почти задыхается от пряного шлейфа чужих, едва оформленных в образы, чувств, ещё даже не ставших мыслями, но успевших стать молитвами. Его душа сжимается от жалости, от необходимости отдать и принять, от желания утолить чужую боль и тоску по нему самому, от потребности броситься и ответить на громкий, отчаянный зов. Азирафаэль сдёргивает с себя рубашку одним движением, не вполне понимая, как оставил её совершенно целой. Он слышит восторг, расцветший в душе напротив, когда ладони демона ложатся напротив его сердца, на пылающую кожу. В следующее мгновение Азирафаэль умелым движением хватается за полу ночной сорочки и выпутывает из неё демона. Хлопковым облаком она планирует на пол. Обнажённый Кроули улыбается весело, будто ему показали интересный фокус. Ангел стоит прямо перед ним, и демон не упускает шанс: расправляется с ремнём и расстёгивает брюки, не удержавшись от того, чтобы мимоходом поцеловать его округлый и гладкий живот. Предположив, что именно может немедленно последовать дальше, Азирафаэль снимает остальную одежду самостоятельно. Кроули смотрит на него с особым заинтригованным оттенком плотоядного любопытства. Его не смущает ни собственное возбуждение, покачивающееся над бедром, ни красновато-чёрная змеиная чешуя, которой покрыты его ступни и щиколотки. Но он протягивает руки навстречу ангелу, будто требовательный одинокий ребёнок, и всё «демоническое» снова пропадает. Азирафаэль забирается к нему на кровать, подставляясь под объятия, которыми Кроули обвивает его необычайно плотно, словно хочет вдавить себя в него и исчезнуть. Это мысль внезапно пугает ангела, как вылетевшая из камина крупная горящая искра. Потому что он совершенно не знает, почему Кроули хотел тогда исчезнуть. Ведь заставлять его жить вопреки — неправильно. Он попробует спросить, если Кроули не расскажет ему сам, возможно, решив оградить его от этих подробностей. А пока… он может поцеловать его и прижать к себе в ответ, наслаждаясь тем, какой он — он. Нечеловечески гибкий, но с жёсткими мышцами, с бархатной кожей, но чешуёй на лодыжках; с нежным языком, но с костяным шипом в горле, чтобы ломать скорлупу проглоченных птичьих яиц. Кроули трётся об него, наслаждаясь близостью, изучая всё тело ангела беспокойными ладонями. Такое ощущение, что ему нравилось всё, до чего он дотрагивался: ноги, ягодицы, бока, плечи… А Азирафаэль не может оторваться от того места, где тонкая талия переходит в изгиб бедра, всё проводя по нему вверх-вниз. А на второй его ладони покоится подвижная голова Кроули, норовящая то потереться ухом, то снова податься вперёд за глубоким поцелуем, и пряди его волос застревают на ангельских пальцах. Наконец, Кроули пристраивается так, что их члены оказываются притиснуты друг к другу. И между ними — очень влажно от смазки, словно кто-то щедро плеснул туда её. Как хорошо, что в таком положении они неизбежно смотрят глаза в глаза. Азирафаэль хочет запечатлеть в памяти все оттенки эмоций и удовольствия на его выразительном лице, чтобы стереть долгие годы тихой неподвижности в этих чертах. — Позволь мне, — шипит Кроули и изгибается нижней частью тела, заставив член проехаться по члену так точно и сладко, что Азирафаэля мгновенно бросает в жар. А сам Кроули прикусывает губы, чтобы заглушить низкий стон, и зажмуривается от наслаждения. — Только не закрывай глаз, — шумно дыша, просит ангел. — Пожалуйста. Демон кивает, и из внутренних уголков его глаз выскальзывают прозрачные плёночки, за пару резких движений закрывшие видимое глазное яблоко. Кроули несколько раз моргает, выравнивая их, и торжествующе усмехается Азирафаэлю. Он понял просьбу буквально, и предпочёл избавиться от моргания в принципе. Азирафаэль не успевает указать ему на это, потому что его собственное тело подаётся вперёд за новой порцией искрящегося удовольствия и выбивает непроизвольный новый стон из уст демона. Кроули перехватывает инициативу тут же, удобно схватившись за его большую ягодицу для удержания направления движений, и быстро находит нужный темп. Да так точно, что Азирафаэль сам глухо постанывает через раз, не в силах удержать это внутри. А вот Кроули не сдерживается. Он извивается, прикусывает его губы, подставляет шею для смазанных поцелуев, и почти каждый тяжёлый выдох его несёт в себе ту или иную разновидность томного, возбуждающего стона, вскрика или шипения. Кроули так хорошо… И Азирафаэль понимает, что очень многое бы отдал, чтобы демон никогда больше не испытал то, что заставило его уйти во тьму. Он не может отдать всё, потому что если его не будет рядом, Кроули уйдёт обязательно. Азирафаэль не умеет определять наступление оргазма, и тот застаёт его врасплох посреди бескрайнего поля наслаждения, как нокаут. Он удивлённо вскрикивает, ошеломлённый силой физических ощущений и тем, насколько они прекрасны. Прежде такой силы он испытывал только боль от внезапных ударов. Кроули трётся, пока не выдаивает из него последние капли спермы, и тут же кончает сам, не отводя взгляда от Азирафаэля. Наслаждение, неподдельный экстаз в глазах Кроули, его биения и дрожь — картина, которую ангел нескоро забудет. Или, вернее, не забудет никогда. — Дьявол, я переспал с ангелом, — задыхаясь, лепечет Кроули. Азирафаэль даёт ему перевернуться на спину и переворачивается сам. Слишком жарко и скользко. — А я — с тобой, — добавляет Азирафаэль, всё же используя малюсенькое чудо, чтобы очистить их обоих. — Извини, — тут же приподнимается на локте демон. — Боже, я переспал с Азирафаэлем. Так лучше? Почему ты так на меня внимательно смотришь? — У тебя все волосы сбились и растрепались. Надо расчесать, а то будут колтуны. Кроули понимает, что подобную фразу ангел не сказал бы ему раньше. Он хватает и рассматривает случайную прядь, но никак не комментирует непристойную длину, которую ей оставил Азирафаэль — почти до ягодиц. — Ты изменился в глубине своей души, — произносит Кроули, погасив лёгкую улыбку. — Я ощущаю. Но это вовсе не плохие изменения, — тут же успокаивает он. — Ты словно… не повзрослел, нет… Словно увидел некоторое дерьмо. И с ним пришлось долго и упорно справляться. — Наверное. Азирафаэль не станет рассказывать. При переездах иногда он представлялся женой, что везёт своего мужа на погребение. Когда жил в городах и надо было отлучиться на пару дней — представлялся вдовой с больным сыном. Это снимало довольно большую часть вопросов и подозрительных взглядов в мирные времена. А если в головах окружающих его мужчин возникали нечестивые мысли, он отправлял их молиться и поститься. Потому что трудно что-то есть с таким страшным расстройством желудка, которое у них возникало. И молитвы Господу сразу получались искреннее. А когда мирные времена заканчивались, и надо было вызывать не жалость, а страх… Когда он отсылал отчёты в Ад и пытался быть в двух местах одновременно, никогда при этом не упуская, что Кроули должен быть в безопасности… Когда он не доверял людям даже сменить его одежду или искупать… Он научился жить с этим. Привык. Но это не значит, что душа его привыкла к этому горю, о котором он помнил ежечасно даже наедине с собой. Нет, он не расскажет, демон будет винить себя, а Азирафаэль этого не хочет. Кроули вовсе не виноват. Но Кроули, конечно, понимает и без слов — всё, через что пришлось ему пройти и как сильно наступить на горло своим убеждениям об извечной вражде. Вняв словам человека, который всего лишь просил быть добрыми друг к другу. — А что произошло с тобой? — спрашивает Азирафаэль. Кроули недолго раздумывает, подбирая слова. — Я просто устал. От всего. От бессмысленности и тьмы впереди, — бледные призраки этой самой усталости и печали проскальзывают в его голосе. — Однажды я проснулся утром и осознал, что у меня нет ни единой причины вставать и продолжать жить дальше. И я не встал. Азирафаэль никогда так себя не чувствовал, но он способен понять его. — Теперь тебе будет легче, — говорит он. — Ты знаешь, что я охраню твой сон. Кроули хмыкает, будто несмешной шутке: — Станет сложнее. Теперь я знаю, что когда открою глаза, ты будешь ждать меня. Солнце опускается за дымящие крыши домов. Уютный запах готовящихся ужинов разносится в вечереющем воздухе. Ангел и демон придвигаются ближе, выправив одеяла, покрывала и подушки. Азирафаэль рассказывает о том, что случилось с миром за прошедший век, честно пытаясь ответить на уточняющие вопросы. Они постоянно прикасаются друг к другу, легко, ненавязчиво. Азирафаэль сам не замечает, как задрёмывает на груди Кроули. Ему снится, что они вместе быстро едут на чёрной блестящей машине в ночь. Как потом меняют местами каких-то совершенно одинаковых новорожденных детей. Во сне Азирафаэль убеждён, что это может сработать, ведь он внимательно читал «Капитал», и понял, в каких семьях вырастают настоящие люди, а в каких — Пожиратели рода человеческого, Разрушители царств (имеющих нефтяные месторождения), Присвоители труда и здоровья миллионов честных людей (и надбавленной стоимости продукта). И прямо во сне, Азирафаэля пронзает, будто солнечными лучами, всеобъемлющее чувство уверенности, что теперь всё будет хорошо. Пока они вместе, весь мир будет пребывать в безопасности, словно они «Джокер» в ровной, строгой колоде, склоняющий чашу весов. Он ненадолго просыпается, окидывает взглядом комнату и, не обнаружив угрозы, снова сонно прижимается к Кроули. В ответ тот гладит его по волосам и снова смотрит в открытое окно и необычайно чистое небо за ним, сплошь покрытое высыпавшими звёздами. Жёлтые глаза демона спокойно мерцают в темноте, слабо подсвеченной огнями ночного Сохо. Кроули без проблем сдерживает своё слово совсем не спать первое время, чтобы не пугать ангела. Тихо играет граммофон, одну новую пластинку за другой.