Не-идеальность

Это глупо, но Грантер запоминает дату, когда промямлил: "Не хотел бы ты со мной встречаться", а Анжольрас почему-то (по глупости или недоразумению, наверное, он был нездоров) ответил "да". Это пятнадцатое марта, на улице дождь и серость, но Эр никогда в жизни не чувствовал себя настолько тепло. Анжольрас всегда говорит прямо — но когда речь заходит о чувствах, что-то едва уловимо искажается. Эр слышит, как тот констатирует факты, и между ними просачиваются крупицы его собственного мнения, как части его самого. Это скупо с его стороны, давать так мало, но Эру хватает. Он говорит, что Грантер деликатный (имея в виду, нежный), сексуальный (чувственный, как говорит дрожь его колен), заботливый (ласковый и гладящий его волосы, пока тот засыпает). Эр приходит к выводу, что Анжольрас прибегает к этому малоосознанно, когда слышит: приятно (сделай так еще), хорошо (сделай так еще, пожалуйста), черт возьми (пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста). Однажды Анжольрас очень долго смотрит в его глаза и говорит, что хотел бы не расставаться с ним, и Грантер понимает, что это очень похоже на признание в любви, но лучше. Все слова Анжольраса имеют особое, дополнительное значение, которое Грантер еще не видел. Они засыпают в ту ночь, обнимаясь. На утро все так же, как и всегда — Грантер постепенно осознает, что для Анжольраса слова имеют не то чтобы слишком большое значение. *** Анжольрас дается в руки поразительно легко — ему-то казалось, что тот будет возражать против физических проявлений привязанности. Он дает держать себя за руку (но только не на слишком заполненных улицах, Грантер, это не удобно, вплети в свою романтику хоть толику утилитарности), не любит целоваться на виду у кого-либо, но любит объятия и ходить так близко, что качающиеся в такт шагов руки соприкасаются. Он иногда облизывает губы, но когда замечает, что Грантер пялится на его рот, делает это в два раза медленнее, и Эру мерещится что-то вроде улыбки в уголках его губ. Грантер настолько не верит счастью, что ищет подвох: даже как-то умудряется спросить Анжольраса про теорию стакана воды, и успокаивается, когда тот разносит ее в пух и прах. — Ты думаешь, что я тебя не хочу? — спрашивает Анжольрас тем же вечером. — Я как-то дал тебе это понять? — Ты не обращал на меня внимания, а тут вдруг загорелся. Это странно. — Обращал. Ты был слишком занят жалостью к себе, чтобы это заметить. Грантеру неприятно это слышать. Но еще неприятнее, что Анжольрас, по сути, прав. Наслаждаться издалека было удобнее, потому что Анжольрас не самый простой в общении человек. Когда Эр загорелся им, он не думал, что все случится так легко. Грантера преследует чувство, что он просто не заслужил: ни личных улыбок, ни касаний рук, ни тем более поцелуев. Анжольрас целоваться умел. Грантер понимал, что ему не нужно знать, с кем тот мог научиться. Ревность казалась глупой и ему, и Анжольрасу, но Грантер смотрел на него и все не мог поверить. Казалось, что любой прохожий смотрелся бы с ним лучше, что между Анжольрасом и кем-либо еще не было такой глубокой пропасти, как между ними двумя. Грантер не ревновал, его не кидало в ярость, он абсолютно уверен в своем партнере — но каждый взгляд на Анжольраса от кого-либо, вызывал в нем такую сильную тоску, что он был готов сдаться. *** Анжольрас позволяет себя трогать везде, и это снова открытие. Уж непонятно, с чего Эр решил, что Анжольрас окажется ханжой, но обратное выбивает из-под ног почву. Тот не уходит из утренних объятий в постели, не стремится побыстрее завернуться в одеяло поздними вечерами — будто дает шанс что-то сделать, и если в первые пару раз Грантер держит себя в руках получше священника, то после все же сдается. Это даже не было провокацией, но все равно рождается ощущение, что эти их лежания под одним одеялом, иногда в обнимку, на что-то намекали, пытались вытащить из глубины темное и неспокойное, что уже давно просилось наружу. Когда Анжольрас впервые кончает под его ртом, его удивленное лицо подтверждает: не было никаких провокаций, тот просто не понимал, во что ввязался; и Грантер с упоением и сладостной тяжестью сердца поможет ему прояснить ситуацию. *** Тот быстро включается в отношения, которые построены не только лишь на чем-то возвышенном, будто дорвался. Грантер хотел бы поворчать, что и сам уже не рад, но, черт возьми, он просто счастлив: поцелуи (в любой момент, когда они одни), бедро Анжольраса между его ног (когда они дома), его взгляды и что-то особенное в них, надменно-томительное, что выбивает из колеи (всегда. блять, всегда). Это не удивительно, что Грантер не ждет долго, чтобы пойти дальше рук и ртов. Они раскинулись на кровати, и простыни уже смяты лишь только после поцелуев — сначала Грантер навис над Анжольрасом, затем тот перекатился наверх, но Эр все же опрокидывает его обратно и решительно стягивает чужие ненужные штаны. Смазка давно заготовлена, и Эр берется за дело — одна рука на его бедре, другая между ягодиц, рот около члена. Анжольрас дышит так, будто его сейчас разорвет на части, но позволяет. Лицо у него чрезмерно серьезное и сосредоточенное, будто он все анализирует логически, и не тащится от одно факта того, что они делают — не то отношение, которое Эр привык видеть в людях. Грантер двигает пальцами внутри и поворачивает ладонь, пробует. Потом Анжольрас хмурит брови, стискивает зубы, пока пальцы Эра не делают верное движение — и Анжольрас вдруг роняет голову ему на плечо, вздрагивает, тычется носом в шею. Часто дышит и, когда поднимает голову, Грантер видит на его глазах растерянность. Он никогда не видел ничего подобного. Не на этом лице. Морщинка между бровей пропала. Обычно упрямо сжатые губы покраснели и раскрылись. Анжольрас уже безотчетно раздвигает колени шире. Его бедра раскачиваются навстречу, ресницы опускаются на щеку и ловят каплю пота с виска. Господи. Эр не позволяет себе залюбоваться и просто двигает рукой в скором ровном ритме, пока Анжольрас не издает тяжелый и судорожный звук — и резко роняет Грантера на спину. В его глазах ярость и голод, это страшно, безумно страшно, Эр не может выдерживать взгляда, думает, что тот злится за что-то... Но нежность побеждает, его руки скользят по телу Эра и гладят поспешно, настойчиво, сжимают ребра, бока, касаются члена. Взгляды пересекаются. Не найдя помех, Анжольрас тянется за тюбиком смазки и берется за дело самостоятельно. *** Анжольрас смелеет быстро, не изменяя своим привычкам. Он пытается вести. Пару раз во время не то поцелуев, не то перепалок вписывает Грантера спиной в стену — и каждый раз смотрит на его охреневшее лицо, прежде чем полезть целоваться дальше. Изучение материала дается ему легко. Анжольрас не слишком настойчив, его активная инициатива долго не заходила дальше резковатых поцелуев. Грантеру нравилось: эти моменты заставляли замирать сердце, а потом разгоняли его до ста двадцати; он терялся в прикосновении губ, отвечая; терялся в касаниях. Это был Анжольрас. Ничего не могло пойти не так — по мнению Грантера, просто потому что ему он доверяет больше, чем себе самому. Одной ночью с пятницы на субботу они валялись голые после сна (и того, что было до сна), медленно друг друга касались, проверяя, насколько настроен на продолжение партнер. Грантер откровенно, раз за разом пропускал тот момент, когда следовало поцеловать Анжольраса крепко-крепко и глубоко, отступал, когда грань была уже близко — дразнился, на самом деле, ему просто в кайф было глядеть на горящие глаза Анжольраса, на то, как наливался его член, на его румянец. Тот терпел: пыхтел, смотрел, как на врага народа — но терпел, позволяя. Граница была не ощутимой — вот Грантер проводит по его бедру, вот касается пальцами волос на животе (мышцы дрожат, как от щекотки) — и Анжольрас не выдерживает, опрокидывая его на спину. Он прижимается губами к губам, судорожно притирается между удобно раскинутых ног Грантера и берет его запястья в тиски, не разрешая больше играться, будто говоря "только попробуй еще, Грантер, только попробуй". Эр теряет себя под тяжестью тела, он послушно не двигается, упускает инициативу, как песок из пальцев — и сдается. Это ощуение не приходит сразу, оно накатывает волной после пары секунд — вместе с осознанием, что все, никуда не деться от трения член о член, от дыхания, от звуков, от ебучих бабочек в животе, от распирающей груди нежности, от предвкушения, которое эту грудь стискивает в кулак — его рвет на куски. Господи, как всего много. Как много Анжольраса, который прижимает его руки к кровати и, черт, двигается. Мыслей больше нет, самоконтроля тоже: и Грантера захлестывает ненормальной волной кайфа от близости Анжольраса. Он ослеплен искаженным лицом Анжольраса, обожжен его касаниями ему жарко и хо-ро-шо, потому что ему просто не позволяют укрыться от удовольствия. Он стонет, откидывая голову — его шею тут же кусают. Бедра Анжольраса внизу двигаются ритмично, быстро, грубо, Эру кажется, что он кончит вот-вот, очень быстро (слишком быстро), а думать о чем-то не получается, не выходит и попросить о замедлении — Эр натурально всхлипывает, непроизвольно дергает руками, уже ощущая упоительную слабость в коленях, концентрированный жар в паху. У него закатываются зажмуренные глаза. Вдруг Анжольрас, — дери его все черти ада, что ты творишь, — останавливается. — Эр? — Не прекращай, — хрипит Грантер. — Все хорошо? — нервно продолжает Анжольрас и размыкает хватку на руках Эра. — Блять, Анжольрас! — рычит тот и с силой хватает того за волосы, впечатывается губами в губы и целует. Пока тот, осмелев снова, не заканчивает, что начал. Грантер кончает первым. Анжольрас, кажется, удивлен. Грантер тянется к его члену, и они доводят Анжольраса до грани в две руки. Тот так ненормально красив, когда кончает, что Грантеру особенно нравится ловить этот момент уже отошедшим от оргазма и не особо опьяненным страстью. Его губы настолько красные, что хочется припасть к ним снова, но Анжольрас почти сразу скатывается с него, ложась рядом и тяжело дыша. — Я что-нибудь с тобой сделаю, если ты в следующий раз так остановишься, — говорит Грантер немного после, удивленным, но довольным голосом. — У тебя был испуганный взгляд. Растерянный, — поясняет он свои действия. Не оправдывается, просто объясняет ход мыслей. — Я раньше так никогда не делал, поэтому решил, что тебе может быть некомфортно. — Ты вообще видел, как у меня стояло? — Дело ведь не в этом. Обычно ты выглядишь не так. Эру приходится сесть, чтобы взглянуть в эти глупые глаза прямо и все объяснить. Он не уверен, что ему самому это не выйдет боком — но не оставлять же Анжольраса мучиться из-за несуществующей вины. — Потому что обычно я держу себя в руках, — Анжольрас с сомнением приподнимает бровь. Грантер говорит добавляет со вздохом: — Более-менее, но держу. Сейчас ты мне такой возможности не оставил. — Тебе нравится, когда тебе навязывают удовольствие? Грантер сглатывает. Из уст Анжольраса это звучит неприлично. — Мне нравится, когда это делаешь ты. Взгляд Анжольраса сияет, несмотря на то, что глаза стремительно темнеют. *** — Ты много раз говорил мне, что я идеальный. — Ты бы знал, насколько мне похер на твою идеальность, — признается Грантер, и Анжольрас, вообще-то, не верит, пока тот не добавляет с той же искренностью. — Я люблю тебя. Каким бы ты не был, Анжольрас, просто потому что это ты. Идеальный или нет. Анжольрас никогда раньше не понимал, насколько мощно может действовать на человека пара обычных слов. Он глупо не поднимает глаз на Эра, потому что не знает, насколько нормальна собственная растерянность, волнение, горящие щеки — но прокручивает сказанное в мыслях повторно, и что-то в голове щелкает. Он поворачивает лицо и встречается с глазами Грантера, заинтересованность во взгляде которого мигом превращается в нежность. Анжольрас на пару долгих мгновений не может отвести глаз. — Всегда бы ты так улыбался, — шепчет Эр и трогает его волосы. Анжольрас сначала не понимает, о чем вообще тот говорит, а после чувствует, что у него от улыбки болят щеки.