Всё, что пожелаешь

"Если ты сможешь — возьми, Если боишься — убей. Всё что я взял от любви — Право на то, что больней". Агата Кристи — "Сны"

Гавриил редко бывает здесь, он и вовсе последнюю пару столетий нечасто может выбраться на Землю. С тех пор, как Она замолчала, и организация работы Небес как-то незаметно оказалась на нём. Михаил пыталась помочь, без особого энтузиазма, но он благодарен ей за эту попытку, однако в её руках Небеса начали настолько отдавать военным плацом, что они все быстро отказались от этой идеи. Даже у Михаил скулы сводило от получившегося зрелища, про остальных и говорить не стоит. Но свободное время у Гавриила внезапно кончилось абсолютно, зато он научился демонстрировать непробиваемую уверенность, успокаивая нервничающих подчинённых. Настолько убедительно, что в какой-то момент вышестоящие ранги вместо того, чтобы отобрать у него руководство, тоже решили, что он — главный. — А что ты хотел? — как-то усмехнулась Михаил, сидя напротив него с таким выражением лица, что он бы принял её за пьяную, будь она человеком, но это была всего лишь усталость. — Ты не успел задать глупый вопрос. — Какой? — Что делать? — улыбка сестры была настолько злорадной, что превращалась в горькую. Безнадёжную и виноватую. Гавриил протянул руку и коснулся бледной щеки: — Раз не спросил, значит, наверное, что-то знал, верно? — по крайней мере, в тот момент. Глаза Михаил благодарно сверкнули. А сегодня вот внезапно свободный день, нежданно и негаданно. Потому что Михаил пришла и выгнала его отдыхать в приказном порядке. Вы пробовали когда-нибудь спорить с лучшим воином Небес? И не пробуйте. Гавриил и не стал, в конце концов, он действительно устал, и было бы неплохо проветрить голову, пробежаться по пустым лесным тропам, забраться на скалу над морем, чтобы слушать размеренный рокот волн, чтобы сквозь себя пропустить красоту созданного Ею мира и вспомнить зачем это всё вообще происходит. Когда-то земля была иной, пустой и безжизненной, но потом люди совершили свой первый грех, были изгнаны в тварный мир, в юдоль скорби и страданий, и Она преобразила для них этот мир. Не отступив от данного слова о тяжести жизни на Земле, саму Землю для своих оступившихся детей Она сделала прекрасной настолько, что везде можно было ощутить благодать Её творения. Гавриил любит эту пещеру, до которой не достают волны, но мелкие брызги долетают без труда, оседая на лице и руках архангела. Любит тишину и одиночество, возможность побыть наедине с самим собой. — Гавриил… Внутри что-то сжимается, до боли натягивая внутренние нити, и архангел поворачивается к тому, кто когда-то доносил и толковал Её волю ему и братьям. К тому, кто умел решать сам за себя, даже под Её взглядом. К тому, к чьим крыльям Гавриил всегда хотел прикоснуться. Коротко, почти случайно, всего один раз, просто чтобы запомнить. Не посмел ни разу. — Здравствуй, херувим, — он хочет преклонить колени, но ангелы не склоняются друг перед другом, только перед Ней. — Ты здесь случайно или у тебя дело? Гавриил и хотел бы надеяться, что Азирафаил принёс ему Её волю, как когда-то, но лицо херувима такое усталое, такое… осторожное, что Гавриил даже мысли не допускает о Её возвращении к ангелам. — Что-то случилось? — он вспоминает, что теперь он, вроде как, считается главным (не успел увернуться), и дома могла случиться какая-то проблема, с которой надо идти и разбираться. Или здесь, на Земле, Азирафаил же предпочитает проводить время здесь… — У меня… — голубые, как солнечное небо, глаза на секунду сверкают сомнением и виной, но потом снова успокаиваются, полнятся внутренней уверенностью в правоте, и Гавриил не может оторвать от них взгляда. Это так же прекрасно, как было на заре творения. Как было в первые столетия существования Земли. Не свет Её воли в его глазах — просто тот свет, что жил в Её херувиме с тех пор, как Она его создала. — Просьба. И… я подумал, может быть, ты не откажешься помочь мне с ней… Гавриил хочет сказать: конечно. Хочет сказать: всё, что пожелаешь. Хочет, но по голосу чувствует, что не стоит. Чувствует, что если согласится слишком легко, Азирафаил уйдёт. Пожалеет его, потому что эта просьба… какой бы она ни была, она сеет в глаза херувима искры вины. — Если я могу тебе помочь — я сделаю это. Азирафаил улыбается невесело, но благодарно, и выпускает четыре сияющих крыла, которых Гавриил так давно не видел, открывает всевидящие глаза, каждый из сотен, и смотрит на Гавриила со спокойной уверенностью. — Я больше не вестник Её слов, — голос Азирафаила так мягок и негромок, что почти растворяется в шуме волн, но Гавриил слышит каждое слово, как заворожённый. Он всегда слушал его — так. — Она больше не вещает моими устами, не смотрит моими глазами, — Азирафаил делает несколько шагов, приближаясь к застывшему перед ним архангелу. — Я больше не херувим, Гавриил. Это имя потеряло смысл. — Ты… — Гавриил не понимает. Всевышняя свидетель, он действительно не понимает к чему ведёт пришедший к нему херувим. Он только чувствует как что-то — предчувствие, предзнание — разрывает болью грудь. — Пожалуйста, избавь меня от лишних крыльев и глаз, — голос уверенный, как медленный яд, уничтожает что-то внутри Гавриила, выжигает, подобно кислоте, что-то, что ещё можно было назвать «наивностью». Голос, лишённый сомнений и жалости к себе и другим, полный веры и милосердия. Таким архангел обычно слышал его, когда херувим передавал Её волю. Сейчас, кажется, впервые на его памяти он говорит так – от себя. Гавриил мечтал, что когда-нибудь сможет сделать для Азирафаила что-нибудь, и знал, что их пути и предназначения так далеки друг друга, что вряд ли это когда-нибудь сможет случиться. Знал, что всё, что он может — это как можно прилежнее выполнять переданную им Её волю, но… Волю Всевышней Гавриил исполнял не из-за Азирафаила, не для него, Гавриил служил Ей всем сердцем, а потому давно смирился, что для Её херувима не сможет сделать ничего. Потому что ничего не нужно. Оказывается, он ошибался. — Пожалуйста, — спокойно заканчивает Азирафаил, и Гавриил видит: откажись он — и херувим уйдёт. Может быть, откажется от своей идеи, может, обратится к кому-то ещё, может, решит справиться самостоятельно… — Хорошо, — Гавриил чувствует, как на его лицо наползает привычная, рабочая улыбка, помогая удержать лицо, помогая не закричать, не начать просить о… чём? Разве недостаточно Азирафаилу боли уже от того, что ему пришлось самому принимать это решение, что бы Гавриил теперь попытался и свои сомнения на него повесить? — Если херувим Азирафаил считает, что так нужно — я сделаю. Потому что прозвучало это «пожалуйста», которое, будь он человеком, Гавриил проклял бы. Потому что тот, кто слышал Её голос от сотворения, лучше архангела знает, как будет лучше. Потому что… Азирафаил просил, и Гавриил не мог ему отказать, пусть даже это всё ещё было эгоистичное желание оказаться ближе. Самовлюблённая гордость от того, что Азирафаил пришёл за помощью именно к нему. — Спасибо, — говорит херувим — пока ещё херувим — то, что архангел слышать не желал. Ему не нужна благодарность, он не стоит этой благодарности, он слишком жаден, слишком много думает о самом себе, но ему ли решать за Азирафила? Если тот благодарит, значит, так правильно. Гавриил касается нижнего крыла слегка дрожащей рукой… — Гавриил? — Всё в порядке, — он заставляет себя собраться, расслабляет локоть и кисть так, чтобы унять предательскую дрожь, — это просто впервые, когда я делаю что-то подобное… Азирафаил, кажется, улыбается его нелепой, бессмысленной шутке и выпрямляется, вытягиваясь макушкой вверх, к Небесам, лишённым Её голоса. Гавриил на секунду прикрывает глаза, призывая к себе оружие, примеривается точнее, чтобы не делать лишних движений, не причинять боли, которой можно было бы избежать, и рубит по суставу, отсекая первое крыло. Оставшиеся едва дрогнули, но в остальном херувим — всё ещё херувим, всё ещё, осенённый Её благодатью пока не отнятой Гавриилом — никак не показывает боли. Не обвиняет архангела в неаккуратности, хотя стоило бы. Но нет, Гавриил не станет извиняться, не станет напрашиваться на утешения и уверения в том, что всё в порядке. Вместо этого будет лучше закончить своё дело как можно быстрее. Второе крыло послушно ложится ему в руку, позволяя оттянуть себя так, чтобы было удобнее, и Гавриил, прикусив изнутри щёку, наносит второй удар. В этот раз даже крылья Азирафаила не дрогнули, будто меч Гавриила и вовсе не причинил страданий. «Ты можешь обвинить меня, — думает Гавриил, прижимая ладони к кровоточащим ранам. — Ты можешь сорваться на меня, нет нужды держать всё в себе…» Азирафаил думает иначе. — Глаза, — спустя несколько мгновений, когда раны перестали кровоточить, но ещё не затянулись, напоминает херувим — уже почти нет, — и Гавриил чувствует, как горло пробивают сотни невидимых игл, как кровь струится по горлу. Ему хочется взрезать собственную шею и достать каждую из них, но он знает, что это бесполезно. Знает, что это только трусливая попытка отсрочить… «Ты пообещал ему выполнить его просьбу, — с яростью напоминает себе Гавриил. — Так делай, не тяни, не продлевай эту муку в бесконечную пытку, сволочь». — Да, — согласно кивает он. — Сейчас… И воздевает оружие над первым оком, смотрящим на него спокойно и бестрепетно, не пытаясь зажмуриться, даже когда холодная сталь входит вовнутрь, вынимая глазное яблоко из век. Первое, второе, третье… Азирафаил перед ним остаётся неподвижным и только с потерей каждого глаза каменеет всё сильнее, всё глубже, и Гавриилу кажется, что, когда он закончит, херувим — всё ещё, не смотря ни на что — окончательно обратится в камень. «Покарай меня, поднявшего руку на Твою благодать, — безмолвно просит он, смотря, как священная кровь стекает по его мечу. — Это моя вина, я взял на себя слишком много и не справился, из-за меня Твой херувим не может больше носить данных Тобой крыльев. Не его вина, моя, Милосердная, я прошу тебя». Он не считает ослеплённые им глаза, не считает кровь, стекающую по стали и его рукам, не считает даже дыхание Азирафаила, медленное и бесшумное настолько, что иногда казалось вовсе замершим. Пока из всех не остаются всего два человеческих, чистых, как горные озёра, глаза. Они смотрят на Гавриила со спокойной благодарностью, и архангелу кажется, что худшей кары ему уже не будет. Хуже и безжалостнее этой благодарности, запрещающей даже просить прощения. Запечатывающей его губы для покаяния. Запирающей всю его вину — внутри него. Навсегда. И Гавриил склоняет голову. Принимает эту благодарность — кару — безмолвно и беспротестно. — Спасибо, — повторяет вслух Азирафаил, и Гавриил улыбается ему привычной, как сказали бы — или скажут — люди, рефлекторной улыбкой. Если он не будет улыбаться, он падёт на колени и разрыдается тут же, а это не он сегодня отказался от крыльев, не он в незыблемой неподвижности ждал, пока его лишат сотен всевидящих глаз. Какое у него право на слёзы? — Не… — Гавриил хочет сказать «не надо», но заставляет себя замолчать. Это решение не в его власти. — Не за что, — «херувим» произносит он мысленно, — Азирафаил, — говорит он вслух. — Ты теперь… — Я думал остаться здесь, — Азирафаил отворачивается от Гавриила, чтобы посмотреть на море. Или чтобы скрыть серое от боли лицо. — На Земле. Как думаешь, это хорошая идея? У Гавриила пережимает горло. Он хочет, он истово хочет ответить «мне ли судить», но херувим достаточно ясно дал понять, что теперь — да. Херувим Азирафаил отказался не только от крыльев и глаз, и, отняв их, Гавриил получил право решать и судить. — Замечательная, — выдыхает архангел, неотрывно смотря на темнеющие раны от нижних крыльев. «Всё, что ты пожелаешь, херувим. Всё, что ты пожелаешь». — Здесь всегда есть работа. — Да, — Азирафаил на секунду оборачивается к нему, обжигая улыбкой. — Да, в самом деле. Я пойду? «Не оставляй меня». — Конечно, — кивает Гавриил и тянется стереть с чужого плеча особенно яркий след крови. — Но сначала позаботься о себе. Хорошо? «Пожалуйста, я прошу тебя. Если я не стою того, чтобы дать мне исцелить тебя, если ты бежишь от меня заранее, не забудь сделать для себя это сам. Или есть кто-то, кому ты позволишь исцелить себя?» Гавриил не спрашивает, чем он не годится в целители Азирафаилу. Это было не важно. Нет, это было важно, но скоро Гавриилу возвращаться на Небеса, скоро ему приниматься снова за работу и он не знает, сможет ли, узнав ответ. — Конечно. Не беспокойся, — Азирафаил коротко касается пальцами его запястья и торопится уйти. — Я позабочусь о себе. Гавриил отчаянно хочет верить в это. Оставшись в одиночестве, он, наконец, опускается на колени перед отсеченными крыльями, уже полупрозрачными, тающими в мире, созданном Её могуществом, и касается пальцами сияющих перьев. Как долго он мечтал коснуться этих крыльев. Всего на одно мгновение, чтобы потом жить с этой памятью всю отмеренную ему вечность… Коснулся. Касается. Если бы он мог возненавидеть — Гавриил возненавидел бы, хоть и не знает кого: себя, Азирафаила или собственные желания. Но он не мог, в груди не оставалось места ни на что, кроме любви, вины и памяти о том, что нужно встать и вернуться, что его ждут. На него рассчитывают. Михаил рассчитывает, ангелы рассчитывают. Азирафаил теперь вот — тоже рассчитывает. Прекрасные крылья окончательно исчезают под его ладонью, и Гавриил закрывает глаза, вознося безмолвную молитву: «Дай мне сил не подвести их, Милосердная. Я жаден, я полон гордыни, но до возвращения Твоего, до Твоей справедливой кары, позволь мне не подвести их». Михаил ловит его в коридоре, затаскивает в свой кабинет и прижимает к стене так, что он мог бы задохнуться, будь он смертным. — Что случилось?! — она кричит шёпотом, и её голос бьётся в его ушах морским прибоем, глухим рокотом далёкого сражения, ветром, непроникающим сквозь окна в царство Небес. — Всё в порядке… — Не ври мне, — её пальцы сжимаются на его горле так, что становится больно, и он слегка сжимает тонкие, обманчиво хрупкие запястья в ладонях, но сестра никак не реагирует. — Я отправила тебя отдохнуть, а ты вернулся мёртвым! — Я жив, Миша, — ему жаль, что он заставил её волноваться, но он может сделать обычное выражение лица, может следить за осанкой и движениями, но что он может сделать с тем, что она видит в нём сначала брата, а потом уже архангела? — Видишь, я в порядке, тебе не о чем беспокоиться. Что он может ей сказать? Знаешь, Миша, я отнял крылья у херувима? Знаешь, Миша, я столько веков мечтал о несбыточном, а теперь моя мечта исполнилась? Знаешь, Миша, я был бы рад отрезать для него собственные крылья лишь бы никогда так не коснуться его? — Всё в порядке… Михаил смотрит на него с той злостью, что неумело скрывает тревогу и боль, и Гавриил не знает, как утешить её. Она видит его сквозь улыбки, она любит его, а он причиняет ей боль, но совершенно не знает, как это исправить. — Что случилось? — снова, почти беззвучно спрашивает она, отпуская его шею, мягко гладя его по плечам, уже ничего не требуя — только прося. Гавриил чувствует, как от этого — от просьбы — у него кружится голова, и наклоняется, упирается лбом ей в ключицы: — Всё будет хорошо, Миша. Хорошо? Она кладёт ладонь ему на затылок, прижимает к себе сильнее. Старшая, заботливая, внимательная: — Хорошо. Больше они об этом не говорят, но она всё равно, разумеется, узнаёт и понимает всё, когда видит, как он переписывает ранг Азирафаила. Больше не херувим — начало. Гавриил с какой-то мелочной мстительностью (стыд опаляет изнутри, но он слаб, так слаб, что не может устоять перед злым, сладострастным соблазном) записывает Азирафаила на ранг выше себя. Всё равно. И теперь. Даже если это больше ничего не значит. — Гавриил… Он поднимает на сестру взгляд и улыбается ей: всё в порядке, Миша. Всё нормально. Видишь, я в порядке, тебе не о чем беспокоиться. И она не беспокоится, она вычёркивает Азирафаила из всего из чего только смогла, она не говорит о нём и не вспоминает, вообще больше не упоминает херувимов в своей речи. Гавриил знает, что она в ярости. Не будь она архангелом, вероятно, её ярость давно бы переплавилась в ненависть, но вместо этого стала равнодушием. И забвением. Таким искренним и полным, что порой Гавриилу кажется, что сестра и правда забыла, что когда-то был такой херувим Азирафаил. Он действительно хочет этого, и, стараясь сохранить хотя бы эту иллюзию, не приходит к ней, после того визита к херувиму (вслух всегда — Азирафаил, всегда — тот ангел Азирафаил, будто и он, подобно Михаил, ничего не помнит, но в мыслях его Азирафаил остаётся херувимом все столетия), когда он звал его вернуться на Небеса. Ты же сам решил, что я теперь старше тебя, так я говорю, тебя повысили, возвращайся домой. Я умоляю тебя, освети Небеса сиянием своих крыльев. Я не жду ничего, я, проливший твою кровь, причинивший тебе боль, не смею надеяться на твоё внимание. Но просто знать, что ты ходишь по тем же дорогам… Ты говоришь, что я твой начальник, и я тебе приказ… Но херувим не желал покидать Землю и возвращаться домой. Он смотрел на Гавриила и что-то говорил о своём магазинчике, о демоне Кроули, который хитёр и коварен, и за ним, разумеется, обязательно нужно присмотреть, а пока он говорил всё это, его голубые глаза вспыхивали тёплым светом… «Всё, что ты пожелаешь, херувим. Всё, что ты пожелаешь». Ничего не изменилось. Для Гавриила — ничего. Но Азирафаил больше не желает озвучивать просьбу вслух. «По крайней мере, — утешает себя Гавриил, возвращаясь к документам, — он позволяет её угадывать». В груди что-то ворочается, но он не замечает этого, выкидывал за пределы сознания. Скоро придёт Михаил, и лучше к её приходу всё забыть. Зов настигает его где-то посреди забега по военным частям, в гонке со временем, чтобы успеть успокоить и объяснить всё до того, как напряжение перехлестнёт через край. Он запер Михаил в собственном кабинете с Уриэль, обещая разобраться со всем сам. «Миша, — пытался он дозваться до благоразумия сестры, — посмотри на себя, ты никого сейчас не успокоишь — только заведёшь ещё сильнее». Разумеется, она с ним согласилась, его сестричка была очень умной, но хорошего настроения ей это не добавило. И спасибо Уриэль, которая согласилась составить ей компанию. Вдвоём им будет проще, а Гавриилу спокойнее. Так что он даже не сразу понял, что именно почувствовал. Азирафаил зовёт его. После всего, что произошло сегодня, после того, как Гавриил спорил с ним, Азирафаил звал его. Возможно, ему нужна помощь. Может быть, херувим со своим демоном не смогли ничего придумать и… Гавриил останавливается, глубоко вдохнув, и перемещается на Землю по нити зова. Не важно зачем именно, но херувим зовёт его, и кто он такой, чтобы не откликнуться? — Гавриил! — навстречу ему из кресла встаёт… Змий. С повадками, с жестами, с интонациями Азирафаила. И зов тоже принадлежал не демону. Херувим? — Азирафаил? — Гавриил изображает на лице недоумение, отлично скрывавшее растерянность. — Ты выглядишь… экстравагантно. Что ещё он может сказать об этом маскараде? — Ах, это… Это для демонов. Похоже? — на несколько мгновений не только облик, но вся манера держаться становятся змеиными, и Гавриил чувствует как в груди что-то голодно, жадно ноет. Ревность, на которую он не имеет права. «Ещё спроси, чем демон лучше тебя, — насмешливо предлагает сам себе архангел. — Хотя бы тем, что не причинял боли. Тебе мало этой причины?» — Даже слишком. — Это хорошо, — облегчённо вздыхает Азирафаил. — Вы ведь за мной тоже придёте, да? Его херувим не сомневается в том, что Гавриил сможет причинить ему вред. Уверен в этом так же, вероятно, как был уверен тогда, у морского обрыва. Архангелу кажется, что его внутренности перемешивают с битым, острогранным гранитом. — Звучит так, будто ты хочешь этого, Азирафаил, — пытается шутить Гавриил. Миша требует кары, Уриэль её поддерживает, возможно, из женской солидарности, возможно, действительно согласна, но и остальные… Ангелы видели вину бывшего херувима и желали воздаяния. У Небес, в конце концов, было много способов проявить своё неудовольствие. Гавриил пытался найти самый лёгкий вариант, который тем не менее устроил бы его подопечных. Безрезультатно. Он потому и предупредил Азирафаила и его демона… Но сейчас, смотря в змеиные глаза, призрачно отливающие небесной синевой, он думает, что скажи сейчас Азирафаил ему придумать что-нибудь — и он придумает. Не нужно даже просьбы. Просто… «Скажи, дай мне точку опоры, чтобы я смог…» — Это логично, — спокойно кивает Азирафаил, и Гавриил давится воздухом и непроизнесёнными словами. Действительно, это абсолютно логично. — Я хотел тебя попросить… Архангел всегда был готов выполнить любую просьбу. Не обязательно даже было бы говорить вслух, достаточно просто дать понять… Но сейчас он смотрит на змеиный облик, слушает разумные рассуждения, и уже знает, что эта просьба тоже будет гореть внутри болью ещё долгие годы. Разве это имеет значение? — Мы с Кроули поменялись телами, видишь, — Азирафаил смотрит на него, и Гавриил улыбается: я вижу, херувим. Я был бы рад не видеть, но мои глаза не слепы. — Ты же знаешь, не так много способов убить демона, а его наверняка захотят убить, ты же понимаешь… — Я понимаю, Азирафаил, — тихо соглашается Гавриил. Можно догадаться о чём его просят уже сейчас, но архангел хочет дослушать. Возможно, он просто хочет слышать этот голос, уничтожающий его каждым звуком, как можно дольше. Даже в чужом горле, даже со змеиным шипением — голос херувима узнаваем. Тот самый, что сливался с шумом моря, не растворяясь в нём. — Да, так что способов не так много… фактически… они все связанны с… ну… — С освящёнными реликвиями, — подсказывает Гавриил, подобно пленнику, распускающему язык, когда палач подбирает правильный инструмент. — Лучше всего годится святая вода. Да? — Да. Поэтому я решил, что пойду вместо него, мне вода не причинит никакого вреда и… Гавриил? Всё в порядке? Ничего не в порядке, но архангел всё равно смеётся, прикрыв ладонью глаза. «Он решил» — это прекрасно. Всевышняя ему свидетель, Гавриилу стоило бы ревновать к Змею или ненавидеть его за то, что из-за него его херувим собирается спуститься в ад, но архангел чувствует только чистейшее сострадание. К нему самому Азирафаил когда-то был гораздо снисходительнее и милосерднее: он не спасал его. — Да. Да, ты хочешь спуститься в ад ради этого демона… Что я должен сделать? Не нужно просьб, херувим. Просто вели мне, распоряжайся мной, как орудием. Не создавай иллюзию, будто я равен тебе, будто я могу отказать тебе. Скажи, чего желаешь от меня — и я исполню. Я так устал, херувим, я так устал, что у меня почти не осталось сил играть в руководство. — Он же в моём теле… ты проследишь, чтобы с ним ничего не случилось? Гавриил смотрит в чистые — он почти не видит змеиных зрачков — глаза, полные уверенности, надежды и невинного простодушия, и с трудом удерживает себя от того, чтобы не опуститься на пол, запуская пальцы в волосы. Как бы он хотел возненавидеть херувима, как бы легче и свободнее было бы дышать, но он не мог. Не мог испытывать ничего, кроме благодарности за то, что может для него что-то сделать, за то, что Азирафаил доверяет ему что-то важное. — Я прослежу. «Всё, что пожелаешь, херувим. А как же иначе?» — Спа… — Не надо, — поднимает руки Гавриил и улыбается, пытаясь смягчить свою грубость. — Это лишнее, Азирафаил. Ничего сложного. Не за что благодарить. Он возвращается на Небеса до того, как Азирафаил сможет что-то ответить. Гавриил не готов к благодарности, он уверен, что просто не вынесет её. — Это был он? — Михаил заходит в его кабинет беззвучно, и Гавриил даже не поворачивает в её сторону голову, продолжая смотреть в окно, подперев рукой висок. — Он, — уверенно кивает его молчанию сестра. — Нужно было заподозрить неладное, когда ты сам вдруг предложил казнь. — Ты и заподозрила, — не выдерживает Гавриил, заговорив. Перед глазами всё ещё стоит не-Азирафаил в адском пламени, а в ушах звенит собственное требование заткнуться и сдохнуть. Михаил вздыхает и садится напротив: — Конечно, заподозрила. — Спасибо. Она приподнимает брови: — За что? — За то, что не подала виду. — Я его ненавижу, — со спокойной убеждённостью отвечает Михаил. — Я убила бы его десяток раз… Но тебе не стало бы от этого легче. Да сестра — мастер преуменьшений. — Спасибо, Миша, — за то, что думаешь обо мне больше, чем о своей злости. — Я тебе должен. — Врежу, — обещает Михаил и, перегнувшись через стол, лохматит ему волосы. — Давай я лучше расскажу тебе, какой переполох случился внизу. И как твой наглый херувим у меня полотенце требовал, не дождавшись от Вельзевул резиновой уточки. Гавриил невольно улыбается. Просто так. Потому что звучит действительно весело. Переполох в аду и впрямь должен был случиться замечательный. — И ты дала ему полотенце? — Ну не могла же я отказать твоему обнаглевшему херувиму…