Не единственная

Она знает, что далеко не единственная у него. Знает. Ева прядь на палец наматывает и улыбается, сначала осторожно, а потом все шире и шире. Так, что если не смотреть в самую душу, то никогда и не поймешь, что с улыбкой этой что-то не то. Что улыбка эта прячет за собой что-то. Она знает, что не единственная. Но когда видит, как он кого-то целует, все это не ранит так сильно, как максимальная концентрация и все внимание одной ей, когда в зоне видимости появляется Хлоя Деккер. Ева не ненавидит ее, совсем нет. Должна бы, наверное, но ненависти совсем нет. Если бы ей нужны были подруги, то Хлоя бы оказалась одной из первых в списке кандидатов. За грудиной, за самыми ребрами — которых у Адама на одно меньше, чем у нее — крошится что-то только. До скрежета, скрипа и крошева. Потому что Люцифер обо всем забывает, кажется, когда Хлоя просто появляется. И она может лишь смотреть на это; долгим взглядом, долгим и грустным взглядом больших карих. Ни сказать ничего, ни тем более сделать. Только смотреть, как тот, кого она любит, тот, кто любит ее, любит, кажется, еще кого-то другого. Она всякий раз отходит в сторону тихо, будто скрытая в тени. Эта боль тупая, но крайне знакомая. С поправкой лишь на то, что Адам она т а к не любила; с поправкой лишь на то, что Адам никогда не любил ее. Ева врет себе, мысленно повторяя, что ее задача — просто сделать жизнь Люцифера радостнее. Ярче. Веселее. Ее задача — быть этапом на его пути (этапом, который он быстро пройдет). Задача, предназначение, как-угодно-по-сути. Она не хочет быть предназначением. Она просто хочет быть. Быть рядом с ним; так глупо, если просто вспомнить все то, что ей вторили в Раю. В пентхаусе до ужаса много места без него. А она плачет обычно беззвучно и в кровати; лишь тогда, когда он не ночует дома. Расстраивать (еще хуже — разочаровывать) его своими слезами ей совершенно не хочется. Он не замечает. А если она заговаривает на эти темы — без ревности и совсем издалека, — он злиться начинает. Злиться, переводить тему. Ева думает, даже знает, что ей не нужны его ответы. Все предельно ясно. Она же просто Ева; не Лилит и уж тем более не детектив. Не понятно лишь одно. Почему она так легко привыкла быть не единственной, но жилы жгутами мышцы стягивают, причиняя боль, от того, что ее любовь неуместная. Люцифер ее плечи целует, а ей разрыдаться хочется. Хочется повторять ему пресловутое «не надо»; не потому, что не хочет, а потому, что этого не хочет он. Ее не хочет. У него другая в голове, и это ее убивает. Поэтому, когда она поворачивается к нему лицом и лезет под бок, нос где-то на груди его пряча, он предсказуемо спрашивает, все ли с ней хорошо. Ева соврать хочет. В конце концов за эти полгода рядом с ним она чему-то да научилась. И солгать сможет. Это же просто. Вместо этого Ева говорит: — Нет. И, кажется, все же на его кожу падает несколько капель. Начало конца, она чувствует.

///

Она знает, что далеко не единственная у него. Не единственная, кто влюблен в него. Не единственная, кто его любит. И это до ужаса глупо как-то, но боль причиняет явную. Можно сколько угодно листать Википедию и оные с ней (она и листает, пока пьет мартини прямо из бутылки), а можно просто пройтись по его клубу и как следует послушать. Просто послушать тех отчаявшихся, что приходят сюда, лишь бы увидеть его хотя бы издалека. Мужчин и женщин, тех, кто когда-то с ним спал или даже не смеет об этом мечтать. Еве бы считать себя счастливой. Он ведь зовет ее сладкой, целует любое место на ее теле и позволяет спать в своей кровати. Еве бы чувствовать себя особенной. Она не может. Не получается. Не выходит. Так много тех, кто на нее похож. И все же она абсолютно и полностью одинока в своем горе. Потому что ей хочется сказать ему, что она все прощает. Все те разы, когда он целовал других, когда не приходил домой — к ней, — когда занимался сексом с другими. Даже когда смотрел на своего детектива, забывая обо всем. Она прощает. Ей неважно. Не успевает. Вместо этого оплеухой получает список от «ты потрясающая» до «я тебя не достоин». Ей бы кричать. Ей бы плакать. Ей бы хоть что-нибудь. Ева уходит тихо, исчезает из пентхауса, из жизни, не смея надеяться на то, что из его мыслей тоже не исчезнет.

///

Она знает, что далеко не единственная у него. Ну как у него, скорее не единственная, кого он оставил. С поправкой на то, что она его единственная бывшая девушка. Не очередная наивная дурочка, с который он спал, хотя и не без этого. Единственная его бывшая девушка. От этих мыслей вроде бы должно становиться легче; она вроде как особенная, она для него что-то значила. Но Ева только слезы с щек вытирает, просит повторить маргариту и повторяет себе мысленно, чтобы лучше усвоить, что она совершенно не особенная. Была бы она для него особенной, он бы не поступил так с ней. Была бы она единственной, он бы не позволил каким-то идиотским пророчествам их разлучить. Алкоголь на вкус горчит. (Ева до одури признаваться самой себе не хочет, что они обречены были еще до этого пророчества, что он еще до пророчества устал от нее, она наскучила ему, ему нужна была его свобода, он лишь повод искал, возможность избавиться от нее.) И ей бы следует завидовать Хлое Деккер, но Еве так все равно. Еве кажется, что Люцифер для Хлои точно такой же, как она для него. Скучный, приевшийся, никчемный. Она пытается искать себя, правда пытается. И улыбается даже как-то жалко, когда в каком-то баре слышит простое упоминание имени, простое упоминание образа богатого и безбашенного владельца клуба, который даже за руку берет так, что ноги подкашиваются. Еве кажется, что Люцифер просто преследует ее, просто не отпускает. Поэтому она повторяет себе, что не единственная для него. Ее, наверное, создали такой или еще в чем проблема. Но для него она не единственная, и это ранит ужасно просто. Была уже для одного не единственной. Хватит. Просто хватит. Если она не для кого не единственная, то может проще быть одной. Или делать вид хотя бы, что ты одна. Рано или поздно все это перестанет ранить. Рано или поздно. Ей бы хотелось надеяться на то, что это изменится. Но Ева пустыми надеждами перестает себя тешить на исходе второго месяца; а потом надо просто забыть. Ведь не может же быть такого, что не найдутся ни одни губы, которые хоть как-то, хоть отдаленно, призрачно и эфемерно будут похожи на его.

///

У нее такие тяжелые веки, спать хочется безумно просто. Ева слышит плохо, что вокруг происходит, а это странно ужасно, потому что музыка была громкая. Музыка точно была громкая, в соседней комнате так точно. Она пальцы не чувствует и руки, все тело как будто. Потому что бутылки точно в руках нет, потому что она даже дребежжания битого стекла не слышит. Какая вообще разница, если ей так хочется спать, что она себе позволяет. Себе и наступающему сну. Темноте. Ей не больно даже, все хорошо. Спокойно до одури просто. Никакой квартиры только вокруг нет, когда она открывает глаза, а голова настолько чистая и свежая, что она понять не может, откуда и почему. Она трезвой так давно не была, что ощущения чужие, непривычные, какие-то неправильные. Ева на руки свои смотрит и не находит синяков, не находит следов на сгибах локтей, который были, абсолютно точно были. Не приснилось же ей, как она принимает. Ей обычно другое снилось. Цветастое, странное, счастливое такое. Радужно-расплывчатое. Тяжелые двери открываются сами, ее обдает жаром, Ева вдох на середине давит. Она знает, почему нет синяков. Она знает, почему голова чистая, а вокруг нет квартиры, в которой она пила. Потому что ее больше нет. Нет и все. Так случается. Особенно, когда ты постоянно пьешь и употребляешь. Она несколько шагов делает и оглядывается несколько нервно, когда тяжелые каменные двери за ней закрываются. Почти как в прошлый раз; но здесь душно, а еще мало света, совсем нет растений. И душно, просто ужасно нечем дышать. (Впрочем, дышать — это привычка; теперь дышать ей не нужно.) Ева столько всего слышала, пару раз даже думала о том, что с ней будет, когда она сюда попадет. Потому что она ведь умница, она же все сделала, чтобы не возвращаться обратно. Любые пытки лучше, чем компания опостылевшего мужа, чем бесконечные списки правил, чем все то, что у нее так долго было. Она заслужила эти пытки. Что там про котлы? Про отвратительных демонов, пытающих грешников? Самое место. Подходит. Бармен, повторить! Только плеча касаются не когтистые лапы, плеча касаются пальцы. На мгновение ей даже кажется, что она все еще жива; потому что это похоже на какую-то галлюцинацию, на сон после того, как она накачается водкой до отключки. На второе мгновение она оборачивается, и крупицы страха, которые, может, и были, рассыпаются. Потому что темно-карие, почти черные глаза смотрят четко на нее, она улыбается, сама не понимая, откуда вдруг берутся слезы. Все это отвратительное место вдруг начинает казаться желанным, нужным, гостеприимным. Они молчат ужасно долго, а ей страшно верить. Единственное, что для Евы страшным в Аду оказывается, — поверить. Люцифер прядь волос ее в сторону откидывает, по щеке указательным пальцем вниз ведет так ласково, что на секунду, даже на мгновение всего, Ева позволяет себе прикрыть глаза и поверить. Когда она открывает глаза, на нее смотрят его темно-карие, не кроваво-красные. И выглядит он вполне человечно. Он улыбается лукаво, самодовольно. Бархатным баритоном звучит: — Привет, сладкая. Теперь это наш пентхаус.