Мы рождены больными

Тот, кто любит, должен разделять участь того, кого он любит. — Михаил Булгаков

Когда облака сгустились над городом и улицы охватила ночная мгла, когда малая стрелка часов сделала полный оборот и ровно двенадцать раз прокричала кукушка, Мария захлопнула входную дверь, не повернув ключ в замке, и, напевая неразборчиво старую песню, услышанную ещё в далёком детстве, вышла из дома по лестнице, прошагав ровно двести ступеней. Тихая, безлюдная улица встретила её необыкновенным очарованием, у которого, как казалось Булгаковой, был даже собственный запах. Полуночная прохлада не заставила вздрогнуть неприкрытые плечи, но позволила вздохнуть полной грудью впервые за долгое время. Мария чувствовала одиночество, но одиночество желанное и утешающее. С ним она не боялась быть собой. Смеяться, рассуждать вслух, кривить губы от досады — никто не увидит. Возможно, глазами увидит, но не запомнит, не обратит внимание, не увидит суть. Как Фёдор. — Какой же ты мерзавец, Достоевский, — вздыхая, шепчет Мария, глядя на мигающую жёлтую лампу светофора. — Помнится, мы встретились в продуктовом магазине. Мне не хватило пяти рублей, а ты великодушно отдал их за меня. Купил моё доверие за пятирублёвую монету, чтобы мучиться потом всю жизнь. — Тогда я, таким образом, не стою больше этого. Мария остановилась лишь для того, чтобы поднять голову и увидеть перед собой, всего в паре шагов, Достоевского, держащего в руке свою белую шапку-ушанку. — За такого я и рубля бы не дала. — Воланд снова не угодил? — с иронией спрашивает Фёдор. — Да нет, настроеньице, знаешь ли, дурное. — Лжёшь. — Всегда честна с тобой, знаешь же. — Ты всегда сидишь дома у окна, когда не в духе. Булгакова пожимает плечами, виновато глядя на Достоевского, но он знает, что все эти эмоции — не более чем радуга на небе: видны глазу, но существуют лишь в качестве образа. — Дурак ты, Федя, — она засмеялась в ответ на его удивление. — Разве нормально лезть в душу к человеку, который об этом не просит? Он помолчал несколько долгих секунд. — Я бы подбирал выражения на твоём месте. — А не то что? Убьёшь, а? — Да нет, настроеньице дурное. — Тогда разойдёмся. Она уже делает шаг вперёд, но Фёдор вдруг хватает её за руку и тянет на себя, осторожно и услужливо. — Час твоей расплаты ещё не пробил, но не волнуйся, искупление не заставит себя долго ждать. И цена ему будет гораздо выше, чем смерть, — его шепот пробирает до мурашек, так умеет лишь истинный дьявол. Достоевский резко отталкивает Марию от себя и проходит мимо. Она крепко держит фонарный столб с перегоревшей лампой, словно спасательный круг. Тогда он не знал, что её искупление станет его проклятием. Её преступление — его наказанием.

***

— Ты не понимаешь, что делаешь! Мария лишь закрывает глаза, притворяясь спящей. Она не хочет слышать нравоучения от человека, носящего гордо белый халат и, вместе с тем, спокойно воспринимающего смерть. Но когда терпение подходит к пределу, молчать просто нет сил. Взгляд на секунду темнеет, но никто не замечает в нём крик о помощи. — Я не приду больше. Можете вычеркнуть меня из списка больных и сжечь на поминальном костре мою карту с историей болезни. И медсестра за дверью обречённо вздыхает.

***

Темнеть начинало уже в четыре. Снег хрустел, но не под его ногами. Он не пришёл. Впервые за два года. Мария прячет флакончик в сумке, так и не сумев разжать пальцы, чтобы услышать где-то внизу тихий звук разбившегося стекла. — Это не любовь, я это выдумала, чтобы быть похожей на всех. Они ведь счастливы. И я стану. Днём она снова громко смеялась и рассказывала несуществующие истории, чтобы отвлечь окружающих от своих потухших, застланных пеленой разочарования глаз. — Дурак ты, Федя. Изобретаешь правосудие, а оно и велосипед во многом похожи. И Мария вновь ищет его, но всё без толку — словно растворился в нахлынувших сумерках, которые неожиданно обожгли холодом и одиночеством. Отчаяние порождает глупости. Она достаёт из сумки очередной флакон и оборачивается, чтобы увидеть за углом ближайшего многоэтажного дома знакомую зловещую тень, давая себе клятву, что этот раз точно станет последним. Воланд снова улыбается.

***

Шумные заведения никогда не нравились Фёдору, но он всё же пришёл, приняв тем самым предложение поговорить. Ведь он знал Марию как свои пять пальцев. Или хотел так думать. С огромным сожалением Достоевский признавал, что дама эта полна сюрпризов, порой не самых приятных, но всегда имеющих определённые последствия — ради них можно было рискнуть. — Книга? Зачем тебе она? Она смотрит на него как на полоумного. Не удивительно. Фёдор тяжело вздыхает, и в его голове на секунду проскальзывает мысль, что он ошибся, но она тут же рассеивается, когда Мария вдруг оживляется и хлопает в ладоши, чтобы обратить на себя внимание. — Ааа, — улыбка в одно мгновение озарила её лицо, — я поняла! Хочешь сам писать историю? Владеть миром, а, Фёдор? — Нет, — спокойно отвечает Достоевский, устало рассматривая чашку с ненавистным кофе. — Всего лишь не позволю другим сделать это. — Как собака на сене? — вкрадчивым голосом интересуется Мария, наклоняясь к самому уху Фёдора, плавным движением отодвигая краешек шапки-ушанки. Он делает вид, что совсем ничего не замечает. — Так ты согласна? — Знаешь, мне толку от книги никакого. Для исполнения глупых капризов у меня есть Воланд, а большего и не надо. Достоевский снова вздыхает, прожигая тяжёлым взглядом маленькую ложку для сахара. Он выглядит хмурым и не похож сам на себя. Каждый раз, когда Мария встречала его, непременно замечала наигранную непринуждённость в жестах, спокойный уверенный голос и общую раскрепощённость, как будто Фёдор всегда и везде чувствовал себя в своей тарелке. Но что-то изменилось. Как будто он перестал скрываться. — Значит, остаешься? — после долгого молчания спрашивает Достоевский. Мария не замечает его дрожащих рук, которые он поспешно прячет под столом. Не обращает внимание на кривые губы — в заведении шумно, а Фёдор любит тишину. — Разве я так сказала? — улыбнувшись вдруг говорит Булгакова. — Я еду, но не за Книгой, а за тобой!

***

Япония встретила их не радушно: Марию — неожиданностью, Фёдора — обречённостью. Он молчал о главном, но в мыслях никогда не переставал считать дни. Их прошло ровно сто девяносто девять. И двухсотый Фёдор перечеркнул жирным чёрным крестом в календаре. В этот день они вместе собирались перебраться поближе к Йокогаме, чтобы успеть поймать след. Но прямо на платформе Мария вдруг почувствовала слабость в ногах. Перед глазами каруселью проносились люди, здания, словно засасывая в огромный бессмысленный круговорот. И она упала. Планы сорвались. Достоевский принял решение остаться, но передумал в последнее мгновение. Его не было долгих два месяца. А когда вернулся, Фёдор не узнал в человеке, закутанном в тёплое одеяло на просторной кровати у окна, свою Марию. — Как идут дела? Фёдор поднимает голову, устало глядя в её глаза — в них ни единого намёка на обречённость. Он вздыхает, прислоняясь к стене рядом с окном. Очередная фальшивая улыбка. Эта её доброжелательность — сплошное притворство, тень былого, не больше. — Я устал, — честно говорит Достоевский, не видя смысла лгать об очевидном. — Поиски Книги утомляют меня. Иногда мне кажется, что упоминание о ней — чья-то злая шутка. — Ты думаешь, есть некто, кто придумал эту историю ради забавы? — удивлённо раскрывает глаза девушка. — Не стоит сбрасывать со счетов эту версию, Мария. Фёдор заметил, как печаль проскользнула в её взгляде, но ничего не мог поделать с собой. Он не разделял её безумных идей. — Прошу, не называй меня так, — жалостливо произнесла Булгакова. — Ты ведь знаешь, я не люблю своё имя. Достоевский не ответил, но подошёл ближе. Это была одна из его нелюбимых тем. Ленивым жестом он стянул с головы шапку-ушанку и бережно положил её на стол рядом с кроватью, на которой лежала девушка. — Ты давно не была на свежем воздухе, — вдруг сказал Фёдор, сев рядом на самый край мягкого голубого одеяла. — Там мерзко и холодно.

***

Мария отпустила руку Фёдора, когда он помог ей сесть на скамейку в саду. Она осмотрелась. Жёлтые листья под ногами наводили лишь тоску. Холодный порывистый ветер заставил сильнее кутаться в шаль, а запах сырости после дождя вызывал желание поскорее вернуться в дом. — Я знаю, о чём ты думаешь. Ты думаешь, что я сумасшедшая. Он пожал плечами, как любила делать это она сама когда-то. — Вовсе нет. Даже если и так, это ничего не меняет. Мне не нравится лишь то, что ты перестала выходить из комнаты и пропускаешь приём лекарств, когда меня нет рядом. Но Фёдор знал, что дело-то вовсе не в этом. Не в улице и не в лекарствах, которые были только пустышкой. — Перестала выходить из комнаты? — с горькой усмешкой повторила Булгакова. — О, если бы я могла!

***

Фёдор никогда не видел её более бледной, чем в тот момент. Казалось, смерть уже забрала её, оставив в постели лишь жалкий фантом, но Достоевский мог видеть в неживых глазах ещё не потухший свет мотылька. — Мне снился прекрасный сон, Фёдор. — Открой глаза. — Как ты жесток, Фёдор. Достоевский снова долго молчит, и его лицо не выражает ничего, но он опускается рядом и вдруг кладёт свою неожиданно тёплую ладонь на щёку Марии. Смотрит неотрывно прямо в душу. — Лучший мир наступит. Тебе не нужно будет закрывать глаза, чтобы очутиться в нём. Его лицо слишком близко, Мария чувствует дыхание на своих губах, но не может остановить дрожь, охватившую всё тело. — Ты же знаешь, что не наступит, — Фёдор замечает слёзы, застывшие в её глазах. — Я боюсь умирать. Не нужно обманывать себя. Что ждёт нас там, после смерти? Пустота? Другая жизнь? Неизвестность? Мне страшно. И впервые Фёдор не мог предсказать, что произойдёт. Он беспомощно наблюдал за тем, как единственный близкий человек стремительно чахнет, словно цветок, лишённый солнечного света. Сначала это были внезапные потери сознания. Потом — постоянная слабость в теле, и вот теперь — она навсегда прикована к постели. Всего за год всё рухнуло. — Я не знала, что отданные Воланду минуты моей жизни никогда не вернутся. Фёдор плотно сжимает губы. — Я думала, что усталость пройдёт и ничего страшного не случится. Фёдор сдерживает порыв гнева. Он не привык показывать свои чувства, но никогда не думал о том, что может оказаться обманутым кем-то более страшным и зловещим, чем он сам. И цена слишком высока. — Я думала, что он служит мне, но было всё наоборот, — Мария закрывает лицо руками, надеясь, что Фёдор не увидит её слезы, но вдруг чувствует, что не может больше сдерживаться. И сдаётся. Каждый всхлип и болезненный стон отзывается шрамом на сердце Достоевского. И Фёдор понимает — тянуть больше некуда. Ласковыми движениями пальцев, он стирает слёзы с её лица и сокращает расстояние до предела. Её губы, холодные, но мягкие, нерешительно приоткрываются, охотно подчиняясь внезапному порыву. Способности нужно стереть — иначе случиться не может. Он не хочет думать о том, что, если Книги не существует, всё теряет смысл и принимает оттенок обречённости. — Ты любишь меня? — едва разорвав поцелуй, шепотом спрашивает Мария. — Да, — ответ следует в ту же секунду. — Лжёшь. Фёдор отворачивается. — Почему ты так решила? — Если бы любил, спас бы, — в её голосе звучит обида. Простая и понятная. — Разве тебе мало, что я сижу возле твоей постели? Ищу Книгу для тебя? Снова его ровный голос, отдающий холодным спокойствием, словно бескрайний океан. Мария хотела хоть раз увидеть его другим, не подозревая, что желание её давно исполнилось. — Не для меня, — она не верит ему. — Ты на такое не способен. Если бы ты любил меня, то остановил бы ещё тогда, когда спасать не требовалось. Когда я ещё могла остановиться. Когда я ещё не дорого заплатила. Но в глубине души Мария прекрасно понимает, что не остановилась бы. Наоборот — приблизила конец, зная, что у нее есть шанс стать нужной. Нужной ему. И Фёдор это тоже понимает. И всегда понимал. — Ты использовал меня? — с надеждой задаёт вопрос Булгакова. — Ты права. Ты всегда была умной девочкой. Фёдор оставляет свою шапку-ушанку на столе и идёт к двери. Положив пальцы на ручку, он вдруг оборачивается. — Но умный никогда не поймёт гения. Он знает, что главная победа начинается с поражений.

***

Фёдор не сожалеет, что попался. Не жалеет, что его переиграли. Он жалеет, что не может вернуться в Россию. Он жалеет, что её могила так далеко.