Тэру-тэру-бодзу

Останься, мой солнечный свет.

Когда день ото дня идет дождь, а солнце не спешит порадовать своим появлением, в стране Восходящего солнца люди вешают на окна Тэру-тэру-бодзу. Это такая традиционная кукла, которую обычно изготовляют из белой папиросной бумаги или ткани. По поверьям, она обладает свойством «наколдовать» хорошую погоду. Чаще её вручную делают дети во время перемен, затем развешивают в школьных коридорах, проговаривая небольшое «заклинание». Те же дети дорисовывают Тэру-тэру-бодзу лица. Глазки и улыбку. И вот небольшая пародия на «Каспера» уже глядит в окно, обещая порадовать в скором времени лучами солнца. В самом значении: Тэру — это солнечный свет. Бодзу — буддийский монах. Тэхен тоже верит в силу этого поверья, вешает своего Тэру-тэру-бодзу на окно, и тихо про себя приговаривает народную песенку-заговор, привезенную домой из одной из своих поездок в Японию. Тэру-тэру-бодзу, тэру-бозу, Сделай, пожалуйста, хорошую погоду. Чтобы небо было как в мечтах. Если будет солнечно, то я дам тебе золотой колокольчик. Тэру-тэру-бодзу, тэру-бозу, Сделай, пожалуйста, хорошую погоду. Если моя просьба исполнится, То мы выпьем много сладкого саке. Тэру-тэру-бодзу, тэру-бозу, Сделай, пожалуйста, хорошую погоду. Если же облака будут плакать Я тебя оставлю под дождем.* Чонгук слушает его и только глаза закатывает, а Тэхен всё улыбается, особо не напрягаясь берет белый платок, заполняет его по центру ваткой, перетягивает ниткой, образуя голову, вытягивает одну петлю наружу через импровизированный затылок и подвешивает это чудо на окно, уже который раз. Всё окна в квартире этими куклами обвешивает. Отходит подальше от подоконника после и оценивающе глядит на свое творение, как картиной любуясь. Чонгуку хочется засмеяться, но в больших наивных глазах счастья столько, что Чонгук, который хотел было выдать шуточное возмущение, закрывает рот и тоже улыбается, глядя как парень подвешивает очередное «мини-привидение», как он сам про себя называет висящее на окне. Тэхену нравится, и ради этой счастливой открытой улыбки во весь рот, словно от счастья того гляди треснет лицо, Чонгук готов молчать, принимая очередное «чудачество». Он коротко кивает, одобряя труды, и даже помогает подвесить как следует последнюю на сегодня куколку. Тэхен тянет ниточку, потуже закрепляя её на окне, рассказывает Чонгуку настоящую легенду Тэру-тэру-бодзу, что гласит следующее: «В одной местности каждый день, не прекращая, шел дождь. Крестьяне, отчаявшиеся от того, что урожай пропадает, набрали остатки прошлогодне риса для подношения и пошли к буддийскому монаху за помощью. Монах принял рис и пообещал, что молитвой остановит дождь. Но дождь все равно не прекращался. Так прошло несколько дней — монах молился, а дождь все равно шёл. Терпение у местных крестьян лопнуло, и они, не долго думая, казнили монаха. Дождь после этого остановился. И позже крестьяне стали делать Тэру- тэру-бодзу, чтобы те отгоняли пасмурные дни.»** «Мрачновато даже как-то» — думает Чон. — Чонгук-и, скоро выглянет солнце, вот увидишь, — говорит тем временем Тэхен, отвлекая его от невесёлых мыслей, и слегка раскачивает одно «привиденьице», ткнув в него пальцем. Чонгук оттягивает ворот футболки, немного рассматривает Тэру-тэру-бодзу и переводит взгляд за окно. Дождь льет днями напролет, а когда ненадолго останавливается, серые тучи все равно не рассеиваются, нависая над городом в мрачном одеянии всевозможных переходов от грязно-серого к почти черному. «Слабо верится, что это поможет» — звучит в голове. Он переводит взгляд на Тэхена. На его искренне верящие в чудо-куклу глаза. Ну что за ребёнок? — Если ты в это веришь, то так оно и будет. Я тоже постараюсь поверить * * * Чонгук неспешно шаркает по асфальтированной дороге, почти не поднимая ног, бездумно разглядывает хмурое небо, зависшее над головой. Даже не серое, белое какое-то оно. Бездушное, как накрахмаленная простынь в дурно-пахнущих лекарствами больницах. Ветер слегка треплет отросшие волосы и голова побаливает от похмелья. Ряд скамеек впереди так и просят остановится и присесть ненадолго. Почему бы и нет? Он опускается на одну из них, даже через плотные джинсы ощущая прохладу досок под ним. День ото дня на улице все холоднее, и дело не только в наступающей осени. Казалось бы, еще совсем недавно он даже любил осень. Именно осенью Чон и встретил его. Чонгук безрадостно усмехается и хлопает себя по нагрудному карману. Вытаскивает пачку чуть отсыревших сигарет, трет упаковку, угрожающую раком легких, поднимает глаза на редко проходящих мимо людей. Не зацикливается на деталях, просто смотрит, как смотрят на стену о чем-то задумавшись. Смотрит, пока не отвлекается на знакомое белое «привиденьице» в руках детишек, идущих неспешно с матерью за руку, то и дело переругивающихся между собой. Тэру-тэру-бодзу словно в насмешку глядит на него глазками, нарисованными фломастером на белой ткани. Они даже не в Японии, откуда же он тут взялся? На улице к тому же, у местных детей? Зачем? Чонгук задирает голову вверх и вздрагивает. Хочется думать от холода, задувшего за шиворот. Хочется думать только от этого. Зачем? — повторяется в голове. Дождь не оставляет этот город последние пару недель. Или месяцев. Наверное, перевернутый Тэру-тэру-бодзу немного не рассчитал своих сил. — Сигаретки не найдется? — отвлекает его голос, прозвучавший как гром среди ясного дня. Хотя ясностью дней в реальности и не пахнет. Чон и не заметил, как к нему подошли, а ведь прежде был таким чутким. Он опускает взгляд на пачку сигарет, которую все еще слабо сжимает в ладони, неуверенно вытягивает одну никотиновую палочку и протягивает нависшему над ним незнакомцу. Они сыроватые, правда, и возможно, об этом стоило бы предупредить, но Чонгук не говорит ни слова, провожая взглядом удаляющихся детей и белое пятнышко, именуемое Тэру-тэру-бодзу. Ветер становится холоднее, или может быть ему только кажется. В любом случае, он не спешит уходить. Предчувствует что-то. Скорее всего, через пару минут пойдет дождь. Ну и пусть себе идет на здоровье, или, правильнее тогда будет сказать — на простуду. Чонгук ничего против не имеет. Незнакомец, одолживший у него сигарету, как ни странно не уходит. Присев неподалеку, крутит сигарету в пальцах, задумчивым как Чонгук взглядом уставившись куда-то вперед, сидит себе тихо. Похоже, не у одного него сегодня паршивый денек. Или уже не денек? Может, неделя? Месяц? Похоже, он немного запутался. «Ты тоже должен верить» — вдруг улыбается в его мыслях Тэхен, возникнув как всегда неожиданно, вспышкой спички об коробок. Он вообще у него весь такой неожиданный. Так и хочется улыбнуться ему в ответ. Хочется, но выходит разве что сжать кулаки и откинуться на холодной скамейке. Присутствие рядом незнакомца его никак не волнует. Человек не мешает никак, так пусть себе сидит, он уходить пока тоже не намерен. Молчание их даже объединяет как-то. Первая капля на щеке выводит из состояния задумчивости, Чонгук не поднимаясь ожидает продолжения, но его не следует. Единственная капелька соскальзывает со щеки и исчезает где-то за ухом. — Странно, — тихо произносит он вслух, не подумав, и сразу чувствует взгляд незнакомца на себе. Парень так и не закурил. Не то забыл зажигалку, не то понял, что от сырой сигареты толку ноль, но и крутить ее в пальцах не перестал. — А говорили, дождя сегодня не будет, — отзывается тот, хотя Чонгуку было вполне комфортно и в тишине, ответа он не ждал. «Ты тоже должен верить, и тогда Тэру-тэру-бодзу обязательно поможет» Помог, да. Правда, не совсем как тогда хотелось. Зато не жарко больше. А сырость со временем пройдет. Все проходит. Проходит? Чонгук усмехается и кривит губы, не задумываясь, как это выглядит со стороны. Ему, в общем-то, наплевать, что о нем подумает этот человек, или кто-либо другой. Что скажет. Люди всегда что-то говорят, говорили и будут говорить, даже если их никто не спрашивал. Это его не волнует. Тэхен, вот, тоже часто это повторял, что чужое и не должно волновать, у каждого свое мнение, своя голова и идеи. Все люди разные. Бормотал также много глупых вещей, но никогда их не стыдился. Обратно слов не забирал, не маскировал, отшучиваясь чем-то другим. Затем порой вдруг замолкал, резко так, даже пугающе, поднимал на него эти свои большие глаза, отливающие янтарем, и произносил бывало абсолютно не к месту: — Я хотел бы услышать, что ты любишь меня. И смотрел, так пронзительно, глубоко под кожу. Наверное, высматривал душу. Может видел много того, чего Чонгук сам не замечал. Так смотреть на него умел только Тэхен. И ждать умел терпеливо всегда. Чонгук по-доброму усмехался каждый раз, когда тот заговаривал о любви вслух, охватывал ладонями его небольшое лицо и целовал. Они же мужчины, в конце концов, зачем говорить о таких вещах вслух? Зачем произносить это всё о любви? И так ведь понятно. — Я люблю тебя, — Тэхен, в отличие от него, своего не скрывал, не таил за молчанием. Говорил, глядя прямо в глаза, и совсем этих слов не смущался. Не краснел, не пытался отшутиться. Донести это вслух до Чонгука, казалось, было ему жизненно необходимо. «А ты меня?» — так и оставалось висеть в воздухе. И так же понятно. Ласка говорила всё за себя, зачем обращать это в слово. — Можно поделиться с вами рассказом? —  вторгается в чужие воспоминания незнакомец, его синеющие от холода пальцы все еще крутят несчастную сигарету, — мы ведь все равно с вами больше никогда не столкнемся, скорее всего, — отмечает он, и добавляет чуть погодя, — Если вы, конечно, никуда не торопитесь. Чонгук кидает на него усталый взгляд, но не злится за нарушение тишины, за поток прерванных воспоминаний. Почему бы и не послушать человека? Он сам, вон, только и делает, что живет «отпечатками прошлого» и образами, можно немного отвлечься от них. Ненадолго совсем. Для разнообразия, что ли, и послушать кого-то такого, с кем вряд ли ещё когда-нибудь встретишься. Быть может незнакомцу, по крайней мере, станет от этого легче. — Расскажите, — коротко кидает, отмечая светлую болезненно-белую кожу парня. Тэхен, нахмурив брови, шепнул бы ему сейчас, что у человека сильно пониженный гемоглобин, не иначе. От этого даже падают в обморок, знаешь? Теперь знает, да уж. — Я не буду называть имён, да и ни к чему это, — предупреждает незнакомец, — Просто хочу поделиться всем тем, что собрано об одном человеке у меня внутри, даже не знаю зачем, станет ли мне легче? Кажется, где-то над их головой шелестят листья. Парочка слетает и улетает, уносимая ветром неизвестно куда. Какого они цвета, разобрать не получается. Скорее всего, у этой осени его и не будет. Ни цвета, ни вкуса. «Станет ли мне легче?» — повторяет про себя Чонгук. Сколько раз он сам задавался этим вопросом.       Станет ли мне легче? Доставая очередную бутылку из запасов. Дело даже не в том, чтобы спиться. А правда, вдруг станет?       Станет ли мне легче? Мешая алкоголь вместе с легким снотворным, что прописали на крайний случай. Не для того, чтобы убиться. Не для того, чтобы перестать жалеть себя, сожалеть о несказанном, или просто не чувствовать. Всё это та же погоня за таким простым, казалось бы, «станет легче»? Только вот, кому от подобного становилось легче? Когда такое было? Но, продолжим.       Станет ли мне легче? Игнорируя звонки друзей и родственников. Игнорируя звуки за дверью и свет за окном. Не то солнечный, не то уже от фонаря.       Станет ли мне легче? Пытаясь понять день на дворе, или ночь. Пытаясь вспомнить, что же там ходит и ходит, но никак не дойдет до двери. Что же? Ведь Тэхен говорил ему отгадку. Говорил ведь? Или приснилось ему это всё? Нет, все-таки говорил. А он сам? Все ему сказал?       Станет ли мне легче? Если я с кем-нибудь с этим поделюсь. Если я побуду слабым. Если я сейчас расплачусь? Просто так, потому что нет сил, а быть сильным слишком долго — это тоже, оказывается, утомительно. Это так чертовски невыносимо. И к слову. Что вообще значит «легче»? — Когда я встретил его, было начало осени, — Чонгук слегка улыбается, он тоже встретил Тэхена осенью, — он был задумчив и казалось, немного потерян, прямо как вы сейчас, — теперь понятно, думает Чонгук, почему незнакомец решил поделиться всем этим именно с ним, — мы познакомились как-то легко, даже удивительно было, я ведь думал задача будет не из простых. И вот знаете, чувство такое мелькнуло, или как это назвать, когда еще толком и не знаешь человека, перекинулся-то всего парой словечек, но уже уверен, что это твой человек. Как это объяснить? Чонгук тоже не знает, как это объяснить. Он не сказочник, рассказы не пишет, даже придумать ничего толком не горазд. Только вот, когда он познакомился с Тэхеном, у него тоже было точно такое же чувство — это его человек. Тот самый. Вот он, с раскосыми глазами, русыми волосами, постоянно облизывающий губы и, чего таить, малость ушастый. Вот этот, несуразно в своем стиле разодетый. Такой, какой есть, ему нужен. Рядом с собой. Будто они были знакомы еще задолго до этого. В прошлой жизни? Если верить в такие вещи, то возможно и так. И не важно совсем, что человек этот парень, как и он сам, между прочим. Пол не имеет значения для людей, что душой и сердцем искренне тянутся друг к другу. Впрочем, к чему теперь все это? На данный момент смысл в том, что Чонгук, как и незнакомец, почувствовал это при первом же знакомстве. А ведь когда-то, помнится, смеялся над другом, приговаривая, что быть подобного в жизни не может. Какая ирония. Судьба та еще затейница. — Он поначалу был не особо разговорчивый, можно сказать даже закрытый. Не со зла, или нежелания общаться. Просто сам по себе человек такой, весь в себе. Раскрываться начал со временем, звонил потом первым и спрашивал, когда снова сможем увидеться. Умел удивить и всегда поддерживал, какой бы безумной порой не была идея. Порой лукавил, для настроения. Улыбался еще как-то так по-особенному, как, казалось, не улыбался больше никто другой. Чонгук внимательно слушает и прячет слегка подмерзающие пальцы в карманы. Вспоминает, как волновался в первый раз после знакомства, набирая номер Тэхена, как сдерживал непривычную широкую улыбку, слушая его низкий бархатный голос в трубке и слегка дрожал от восхищения, тут же себя за это ругая. Чувствовал что-то странное. Что-то теплое. Вдруг сам предложил заезжать и забирать его после работы, ненароком отметив, что Тэхен упомянул о сломавшейся машине. Они никак не обозначали свои встречи до определённого времени. Просто вместе гуляли иногда, ходили куда-то, сидели рядом, о чем-то болтали, о чем-то делились, размышляли. И не друзья, вроде, и не обычные знакомые. Просто так было хорошо и уютно. Тэхен рассказывал много интересных историй, приключившихся с ним еще в колледже, а Чонгук неторопливо вел машину, даже не думая включать музыку, поглядывал на его профиль, ловил блестящий взгляд и чувствовал полное удовлетворение происходящим. Было четкое осознание, вот так и должно быть. Наверное, именно это люди и называли счастьем. То самое чувство было и у него в тот момент. С особенным трепетом Тэхен рассказывал ему о Японии. Там жил его дедушка, и парень частенько ездил к нему на каникулах, а когда вырос, чаще заезжал в связи с командировками в страну Восходящего солнца. Переключался, немного болтал на японском, тут же переводил ему и рассказывал про значения кандзи. О значении японских имен. Об интересных местах, бамбуковых лесах, о парке с ручными оленями и традициях. Традиции и легенды его восхищали особенно. Возмущался, бывало, о каких-то там деревянных сандалиях, которые дед заставлял одевать на фестивали, бурчал что-то о цвете кимоно. Чонгук улыбаясь подумал, что в будущем очень хотел бы посетить с ним Японию, пойти вместе на тот самый фестиваль, увидеть парня в японском кимоно. Уверенный, что Тэхену оно безумно идет. Красивым, как внутри, так и снаружи людям вообще все к лицу, что бы они ни одели. Отмечая краем глаза его длинные пальцы, что-то вырисовывающие в воздухе, всё в той же машине, он впервые не задумываясь обхватил их тогда и переплел со своими, опуская рядом с рычагом переключения передач. Тэхен тут же замолчал, потеряв нить рассказа, но не растерялся, однако, уверенно сжал ладонь в ответ крепче, поднял взгляд, но сзади тогда так невовремя просигналили, немного испортив момент. Через пару минут, может чтобы разрядить обстановку, не отнимая своей руки, Тэхен и спросил: — Что ходит и ходит, но никак не дойдет до двери? Знаешь? — Не знаю, — честно признался Чонгук, почти не задумавшись. В данный момент одолеваемый совсем другими думами. Желанием обнять Тэхена сейчас немного больше, чем раньше. Желанием поцеловать его немного больше, чем вчера. Желанием побыть рядом подольше. Немного подольше сейчас, и навсегда, если можно, в перспективе на дальше, на каждое последующее завтра. — Знаешь. Все это знают, — погладив по слегка побледневшим костяшкам руки, улыбнулся Тэхен. Все знают. Получается, что он «не все». — У него были удивительные привычки. Иногда он куксился, сам того не замечая, и это было до того мило. Однако говорить ему об этом было нельзя, он же серьёзный весь так-то. Всегда очень много работал, даже на выходных, выжимал из себя по максимуму. Тот самый пример человека, что постоянно в движении. Идет, не останавливаясь, к цели, — продолжал незнакомец, улыбаясь чему-то своему. Дождь все еще не спешил заливать и без того сырую ещё с утра землю, не подсохший до конца асфальт, и за это Чонгук ему сейчас был даже благодарен. За время, что дает человеку выговориться, прежде чем начинать размывать все в сырость снова. Вспомнилось, до чего странные были привычки у его Тэхена. И как тот удивленно взирал на него самого, просыпаясь среди ночи, останавливаясь босой у косяка двери, ведущей в ванну, когда они уже съехались. Чонгук тогда в первое время не мог заснуть, потому стирал вещи. Тэхен же просыпался частенько, потому как по ночам ему нужно было кого-нибудь обнимать. А тут вдруг не оказывалось никого рядом. Такая вот дилемма, вполне решаемая, к счастью. До Чонгука, этим «кем-то для объятий» Тэ служила подушка в его собственный рост — «Дакимакура», с одним из его любимых аниме персонажей. Ну, а после переезда, этим «кем-то для объятий», естественно, стал Чонгук. Чон первым же делом избавился от недоразумения-подушки с «милым», или как Тэхен выражался — «кавайным» личиком Рюка. Что же там было такого «милого» и «кавайного», Чонгук, если честно, сколько не всматривался в это чудище, так и не понял. Страх да и только, но о вкусах не спорят, поэтому просто понадеялся, что его персону Тэхен видит более привлекательной для столь приятного дела — ночных обнимашек, да и всего тому сопутствующего, чего уж таить. Тэхен в домашней обстановке, бывало, вел себя как ребёнок. Не капризничал, не надувался щеками, но милым был очень, и наивным таким. Затем минутой позже мог переключиться, начинал излагать свои идеи как взрослый мудрый мужчина. Чонгук с улыбкой называл его гением, когда тот вдруг выдавал или делал что-то невероятное. Когда глупил, впрочем, тоже. Тэхен любил посещать галереи, самые разные, а Чонгук, прежде не особо горящий желанием побывать на какой-либо из них, со временем тоже втянулся. Хотя это самое, так называемое «современное искусство» все ещё оставалось для него далеким непонятным нечто. Чонгук вечно подправлял на Тэхене рубашку перед выходом из дома, не потому что тот как-то неопрятно ее надевал, или не заправлял как следует. Скорее, пусть Чон никогда и не признавал этого вслух, немного бывало раздражался, если ключицы Тэхена были видны всем вокруг. Потому сам застёгивал все пуговицы до самой последней, утверждая, что Тэ и так легко простужается, и нечего тут. Ругал, несерьезно совсем, за то, что вечно истаптывает обувь сзади и не носит носки. Тэхен тоже иногда злился, причём, в отличие от Чонгука, вполне себе серьёзно. За то, например, что не носит подаренные им рубашки. Без ссор, на самом деле, не обходилось и недели. Не особо серьёзные те были, скорее бытовые, порой совсем глупые. Пару раз был скандал из-за ревности, но Чонгук и сам в итоге быстро остывал, понимал, что всё это, опять-же, глупо и беспочвенно. Тэхен ни на кого не смотрел так, как на него. Ким, бывало, пару дней игнорировал его потом, вбивал там себе что-то в голову, но легко отпускал и шёл навстречу, стоило Чонгуку, приподняв брови, раскрыть руки для объятий, мол — «не дуйся, хватит уже, не видишь разве, как я соскучился, иди сюда скорей». Пусть по дороге все еще иногда фыркал или даже рычал забавно, но на объятия реагировал. Как бы там ни было, все казалось практически идеальным. Практически. Совершенно идеальных отношений в любом случае не существует, как и совершенно идеальных людей. Надо уметь принимать, а когда и мириться с недостатками друг друга. Любить, если любишь на самом деле, и их тоже. Ради понятия «Мы». — Он для меня — всё. Был и всегда будет, — признается незнакомец, — Пусть не все было гладко, что-то так и не прозвучало, когда так хотелось услышать, но ведь это можно было почувствовать, — продолжает парень, рассматривая сигаретку в своих бледных руках. Пальцы у него явно замерзли, замечает Чон, но парень не подает виду. Не растирает и не торопится спрятать их в карман по примеру Чонгука. Чон слегка закусывает щеку изнутри и прикрывает глаза на пару секунд. Улыбка больше не трогает его лицо, а ветер, как назло, раздувает волосы со лба, оголяя каждую морщинку на лице. Хотя, казалось бы, о каких морщинках речь? Ему еще и тридцати нет. Может, дело тут совсем и не в возрасте? Перед внутренним взором встает нахмуренное лицо Тэхена, с этими его выразительными бровями. Длинные ресницы, делающие взгляд еще более решительным, и сжатые губы, что не в обиду, ему совсем не шли. Чонгук тогда ловит этот взгляд и спрашивает, в чем дело. Подходит и приобнимет, но Тэхен не спешит ответить тем же. Как-то странно, немного нервно отстраняется, не меняя выражения лица, и говорит, что утомился сильно. Что жара стала невыносима, и дождей бы немного, прохлады теперь. Говорит: — Я люблю тебя, — и ждёт Чего-то. Чонгук пытается его поцеловать, но Тэхен отстраняется, отводит непривычно взгляд, быстро шепчет что-то про душ и скрывается в ванной. Чонгук хочет побыть слабым иногда. Но не хочет превращать это в сопливую мелодраму, желает оставаться в глазах Тэхена самым сильным. Чонгук хочет произнести «я люблю тебя», говорит про себя это постоянно, но сказать это вслух — что-то совсем другое. Зачем лишний раз произносить эти признания? И так понятно, что любит его. Только рядом с ним проявляет себя с самых нежных сторон, только перед ним такой, какой есть, без утаек и прикрас. Вот весь он, такой, какой есть, забирай-не хочу. Зачем произносить все остальное вслух? Они давно уже вышли из возраста, когда признания вслух — основа всего дальнейшего в отношениях. — Я люблю его, — говорит незнакомец. Так что же тогда произошло, к чему все это? — хочется спросить Чонгуку. Хочется, но колется, потому не срывается с языка. — Я люблю его, — произносит тот повторно, заставив тем самым что-то внутри Чона снова умереть. Не сосчитать сколько раз, только за сегодняшний день. Чонгук закупает белых платков по сто штук в пачке и тащит все имеющиеся в аптеке пакеты с ватой, вытаскивает нитки из шкафа. Их там много, не вспомнить, что из этого покупал Тэхен, а что привозил он сам. Чонгук помнит, как ловко с этим справлялись любимые длинные пальцы. Чонгук делает все то же самое по памяти. Но лиц не рисует. Нет ни глаз, ни улыбки. Ни одной. Зато есть ниточки самых разных цветов, за которую Чонгук цепляет Тэру-тэру-бодзу на окне. Одного. Второго. Третьего. Тэхен ведь верит, а значит пора поверить и ему. Поверить на самом деле. Значит, не зря за окном начинается дождь. Не зря льет почти круглыми сутками. Чонгук делает еще одного Тэру-тэру-бодзу, и еще одного, и вешает, заполняя ими все пространство у окна, вместе с подоконником. Вешает их всех до одного вверх ногами. «А если подвесить Тэру-тэру-бодзу вверх ногами, то вместо солнечного света они, наоборот, наколдуют дождь» — Чтобы сбылось желание, делают журавликов из бумаги, а не завешивают «этим» окна, — под «этим» имея ввиду Тэру-тэру-бодзу, подмечает как-то заглянувший к нему без приглашения брат, и кажется тогда расстроенным. Впрочем, в последнее время Хосок расстроенным кажется почти всегда, когда Чон его видит. Он даже знает, почему, но ни говорить, ни смотреть на него дольше положенного не желает, указывает тому на дверь. Не грубо. Можно сказать, совсем без эмоций. Лжет, что торопится куда-то. Хотя куда же ему теперь торопиться-то? К кому? Разве что, на работу опять. Брат не обижается, и все равно заглядывает к нему хоть раз на неделе. Беспокоится видно, а куда деваться? Хосок порой говорит что-то о себе, о ком-то еще, о чем-то ещё, Чон не запоминает ничего из сказанного. Зато вспоминает, что о бумажных журавликах Тэхен тоже ему рассказывал, даже с горем пополам как-то делал одного и сразу после выбросил, недовольный результатом. Тэру-тэру-бодзу у него, в отличие от журавликов, всегда получались лучше. — Сигаретки не найдется? — спрашивает вдруг незнакомец, оказываясь совсем близко. Сердце заходится в сильных ударах, отнюдь не из-за этой неожиданности или страха. Парень повторяется. Чонгук поднимает взгляд на его лицо, которое сейчас до того близко. На его глаза смотрит и поджимает губы, горько усмехнувшись. Ненароком вспоминаются цитаты, что-то там об остывшем чае. Что-то там об ушедшем времени. — Но ты ведь не куришь, — отвечает так просто и так непривычно тихо, на себя не похоже. Над головой громыхает. А может, и не над головой совсем, а где-то там, у Чонгука внутри. Где-то в подкорке мозга, вместе со всеми его воспоминаниями. Громыхает всё то, несказанное. Что и так было понятно. Казалось, что понятно. Громыхает все его существо. Громыхает и громыхает, а молний из-за серости не видно, слишком плотно затянуто небо. И небо ли это? — Не курю, — соглашается незнакомец, слегка улыбнувшись. Такой уж прямо и незнакомец? — но и ты ведь не куришь. Все верно. Чонгук не курит и никогда не курил. Как-то в школе, было, пробовал с друзьями за компанию затянуться, но ему не понравилось. Не курил он и тогда, осенним днем, когда ветер гонял по асфальту листья и срывал их беспощадно с деревьев, унося непонятно куда. Чон в тот день возвращался от друга, вспомнил, что в шуточной потасовке отобрал у того сигареты, чтобы меньше дымил, спрятал в карман, обещая позже вернуть, и забыл. Вспомнил, только присев на скамейку. Домой не торопился, решил посидеть, так, для души, свежий воздух глубоко вдыхая. Заодно решил переложить сигареты в другой карман, чтобы в следующий раз уж точно не забыть отдать «паровозу» этому, и немного вздрогнул от неожиданности, слегка задумавшись, когда: — Сигаретки не найдется? — отвлек именно в тот миг низкий голос. Чон поднял на говорящего глаза, и в это была первая запись в их истории. Их истории. Чонгук при желании мог бы даже описать цвет пасты и мягкость бумаги, на которую она ложилась. Он почувствовал этот момент, больше схожий с щелчком. Почувствовал нечто такое, хотя никогда ни во что подобное не верил, и только смеялся над этим. Почему-то в эту первую их встречу он ощутил очень многое, большей частью еще совсем непонятное, всколыхнувшее внутри такой незнакомый ранее далекий свет. Сигаретку протянул скорее рефлекторно, и взгляд не отвел, будто опусти он его, или переведи на прохожих, на небо, на листья, незнакомец бы исчез. Может, его тоже унес бы ветер бесследно, кто знает. Узнавать этого не хотелось. Хотелось узнать о другом. О том, кто и откуда. Чон слегка ежится и сглатывает эти воспоминания, словно все это время держал их на языке, отбрасывал с одной стороны щеки к другой, рассасывая, словно послойную конфету. Небо так низко, и так безжизненно над их головой, тянет выплеснуть корявыми стихами на грязно-серую бумагу. Хотя словами одними тут не справишься, мазками краски не распишешь тоже. Чонгук протягивает руку и осторожно отбирает сигаретку из знакомых пальцев, выкидывает ее, не глядя, в урну. Взгляд не убирает, не опускает, не отводит вообще. Чувство, что незнакомец может исчезнуть, не покидает его и сейчас. Такой уж, прям, и незнакомец? — Признай, это был отличный повод познакомиться, — говорит тот, Чонгук с ним согласен. Отличный, с этим не поспоришь, с ним прокатило на «ура». Да так на «ура», что Чонгук чуть не расцеловал друга на эмоциях через пару дней, а тот так и не понял, в чем дело, чем заслужил вдруг такое проявление чувств к своей скромной персоне. Подробнее обо всем Чон рассказал ему уже намного позже. — Я хочу сказать, что люблю тебя, — говорит он сейчас, обхватывая длинные пальцы и слегка растирая их, такие холодные. Произносит вслух такие простые слова, которые нужно было произносить, наверное, почаще, — я должен был говорить это постоянно. Должен был тогда не отпускать тебя, задержать любым способом, а не злиться из-за пустяка, — эмоции берут верх и голос ломается, как ломаются вещи. Никто не может быть постоянно сильным. Он ненавидит показывать свои слезы, ненавидит показывать себя слабым, и Тэхен, наверняка, тоже это понимал, хоть и хотел услышать больше. Понимает и поныне, притянув легко за затылок и спрятав лицо Чона где-то у своих ключиц, там, на плече. Чонгук не знает, дождь это начинается, или все из-за его пустившейся на самотек слабости, выступающей на глаза в обличии слез. Только из-за них ли светлая рубашка Тэхена так быстро вымокает? Чонгук продолжает одной рукой сжимать его пальцы, такие холодные, непривычно бледные пальцы. Наверное, ему было холодно все это время. А холодно ли сейчас? И о пальцах ли речь? А холодно ли ему самому? — Тэру-тэру-бодзу, — произносит куда-то в затылок ему Тэхен, поглаживая другой свободной рукой по отросшим волосам, — ты так много их наделал за все это время. Знаешь, из-за этого дождь может теперь совсем не прекратиться. Всемирный потоп, вообще-то, опасная вещь, — в шутливой манере добавляет он в конце, так знакомо, так близко. Чонгук кивает, не поднимая головы, рассматривая форму его ногтей. Сколько раз он видел эти пальцы, сколько раз дотрагивался до них, сколько историй эти ладони ему поведали, сколько легенд нарисовали в воздухе, сколько дорог указали, и сколько раз еще он хотел бы дотрагиваться до них, каждый следующий раз. Сколько? Не существует таких цифр. Хотел бы Чонгук их и вовсе не отпускать. — Ты ждал солнца, затем дождя и прохлады, из-за ужасающей жары тем же летом, но дождей все не было, а ты ведь так верил, что перевернутый Тэру-тэру-бодзу поможет. Но потом, правда… — Помогло, — заканчивает за него Тэхен, — потому что ты тоже искренне поверил. Только перевернул их всех после, насовсем. И дожди не прекращаются теперь, это нехорошо. Ты же и сам понимаешь, что пора уже их оттуда снять. Чонгук хотел бы не понимать, сказать об этом, воспротивиться снова, но да, понимает. И понимает, увы, не только это, но и все остальное, заключенное в этих простых, казалось бы, словах. Только теперь-то ему к кому возвращаться? Если даже Тэру-тэру-бодзу снять с окон. Признать, что не только за прохладой Тэхен улетел? Что же это тогда? Почему все превратилась вот в это, у их истории закончилась паста, или что? — Тебе холодно? Можно мне тебя согреть? — застывает в воздухе, так непривычно и глухо Можно попросить тебя остаться? Немного дольше, еще немножечко подольше. Не улетать в неизвестность, вместе со всеми этими листьями. Снова гремит, в этот раз точно в небе. Все до жути отдает конечной. Выходи, вещает механический голос, выходи давай, дальше остановок нет. Дальше только автопарк, тебе там делать нечего. Тебя там не ждут. И не только там, а нигде теперь. — Я знаю, что ты чувствовал, всегда знал, — произносит знакомый незнакомец, а Чонгук пытается услышать биение его сердца, должно же быть хоть что-то? Хоть что-то остаться для него? — не надо винить себя в том, что так и не произнес каких-то слов. Я знаю какой ты, и уехал совсем не поэтому. Отсутствие дождей тут тоже ни при чём, поверь. Я не был обижен на тебя. Никто не мог предсказать того, что случится. Телефон сел невовремя, я не смог позвонить и сказать большего. Ты плохо себя чувствовал в тот день, и я ощущал за это некую вину. Хотел отзвониться оттуда уже, когда сяду и… Так получилось, что не смог. Получилось, что, наверное, даже не паста, а листы в их книге закончились. Она захлопнулась, резко, с хлопком, с утонувшим в ледяном океане самолетом. — Мне не холодно, — добавляет следом низкий голос, а Чонгук почему-то не верит. Холодно, знает ведь. Если бы не было холодно, пальцы бы так не синели, кожа не была такой бледной. Что-то там про пониженный гемоглобин — это ведь совсем не про Тэхена, его кожа всегда напоминала о карамели. А ещё, Тэхен никогда не жаловал холодную воду, даже в качестве вынужденного закаливания. Всегда слишком уж быстро мерз. Отогревать его потом приходилось, поить этим гадким, но полезным чаем, который он на дух не переносил из-за кислого привкуса. — Я люблю тебя Как же так? — Я люблю тебя, я так люблю тебя. Сколько раз он теперь должен это сказать? Знакомый незнакомец глядит на него без улыбки, а она ему сейчас так нужна. Погляди на него теперь, совсем расклеился, а хотел быть всегда сильным. Тэхен просит снять всех Тэру-тэру-бодзу с окна, но разве это возможно? Если Чонгук их снимет, небо просветлеет, и что же тогда? Что дальше? Кто будет готовить тот ужасный суп по вторникам, каждый раз убеждая, что в этот раз-то точно справится, и в итоге снова придется заваривать рамен на двоих? Кто будет улыбаться во весь рот, и мило шептать на японском на ухо, поддразнивая? Кто заставит его надеть ту единственную желтую футболку в шкафу? Кто расскажет об очередном суеверии и разогреет еду в микроволновке, которую он сам терпеть не может? Если дома просветлеет и в окна заглянут солнечные лучи, кого он увидит с утра, прежде чем уйти на работу? Кого поцелует на прощание? Кого он встретит, вернувшись назад? Ответ, на самом деле, очень простой. Простой, пустой, и оттого такой страшный. Волосы становятся совсем влажными и дождь лишь усиливается, разбивается об лужи и об них самих. Такая себе картина, прежнему Тэхену она бы не понравилось. Не хватает яркости, сказал бы он словно по секрету, уже через час наглядевшись на мрачное небо. Дожди дождями, но слишком много серости, это не его, добавил следом. Дождь должен идти денек, максимум два, но не больше. Прошептал бы о чем-то еще, чего должно быть в меру. — Кто ходит и ходит, но никак не дойдет до двери? — произносит Тэхен, этот знакомый незнакомец, своими посиневшими губами. Чонгук думает об ответе, игнорируя холодные ручьи, стекающие по лицу. Какая все это мелочь, всего лишь непогода, — Ты ведь уже знаешь ответ. Знает. Тэхен прав, все его знают. Чонгук осторожно охватывает небольшое лицо и шепчет прямо в губы. Ответ, тот самый, верный. Закрывает глаза, а открывает их уже дома. Понятие дома, впрочем, сомнительно теперь. Дом — это прежде всего человек. Свой человек рядом. А где он? Тэру-тэру-бодзу висят на окне. Без глазок и улыбок, смотрят куда-то за стекло невидимым взглядом. Чонгук так ни разу и не нарисовал им лица. В циферблате на стене отсутствуют стрелки, времени не увидеть. К телефону тянуться нет сил. За окном давно просветлело, но свет совсем не раздражает, не вызывает никакого отклика внутри. Чонгук переворачивается на другой бок и глядит на свободную часть кровати. «Сколько времени прошло, в конце концов» — как любит не со зла говорить его брат. Сколько времени? На окне он оставил лишь одного Тэру-тэру-бодзу, того самого, которого Тэхен повесил перед самым отлётом, которому не успел нарисовать личико, ибо торопился на рейс. Не успел попрощаться с Чонгуком нормально, отзвониться не успел, сообщить, что совсем не обижен из-за недавней ссоры, и Чону тоже больше злиться не стоит, что такие пустяки на самом деле все эти ссоры, нашли из-за чего дуться друг на друга. Он все ходит и ходит, и тоже никак не дойдет до двери. Это сейчас о Чонгуке. Понимайте, как хотите — сказать бы так просто, и на этом закончить. Всему нужно свое время, и чуть больше цифр, чем есть в циферблате. Еще бы вспомнить, что там было в цитате об остывшем чае. А Тэру-тэру-бодзу пускай и дальше висит. Но, подождите… Разве так должна закончиться эта история? Может песенку-заговор нужно просто лучше проговорить? Тэру-тэру-бозу, тэру-бодзу, Сделай, пожалуйста, хорошую погоду. Чтобы небо было как в мечтах. Если будет солнечно, то я дам тебе золотой колокольчик. Тэру-тэру-бодзу, тэру-бодзу, Сделай, пожалуйста, хорошую погоду. Если моя просьба исполнится, То мы выпьем много сладкого саке. Тэру-тэру-бозу, тэру-бодзу, Сделай, пожалуйста, хорошую погоду. Если же облака будут плакать Я тебя оставлю под дождем.* Дребезжание на столе выводит Чонгука из глубоко сна. Толком ничего не понимая, рука на автомате тянется к аппарату. В голове не пойми что, он даже не помнит, где находится и сколько времени прошло в бессознательном. Тело всё липкое от пота, простынь под ним холодная, а одеяло валяется на полу. Вроде, стены родной квартиры вокруг, вон, одинокий Тэру-тэру-бодзу висит на окне. В циферблате, как ни странно, стрелки ходят, тикают тихо. Голова пульсирует от боли и кружится, стоит открыть глаза пошире. Подташнивает немного к тому же, рядом с кроватью стоит ведро, а за окном солнце. Такое яркое солнце на чистом голубом небе. Аппарат в руке снова начинает вибрировать, на дисплее странное, потустороннее даже, но такое любимое, отдающееся болью в сердце: «Тэхен» Широко распахнув глаза, Чонгук не сводит взгляда с экрана, грешит на галлюцинации, сейчас очухается до конца, и они пропадут. Но имя на дисплее, сколько не смотри на него, не исчезает, продолжая напоминать о себе мощной вибрацией мобильного. Палец ведёт по дисплею, принимая вызов, просто чтобы… Что? Чон подносит телефон к уху и подозревает, что раз так, то он, наверное, спит. Сердце в груди стучит как бешенное, солнце с той стороны окна раздражает глаза. Что же это за сон-то такой? Неужели телефон Тэхена нашли? — размышляет он, перебирая варианты в голове, ничего не слыша на том конце линии по началу. Чон ведь помнит, ему сообщили, что мобильный утонул вместе с хозяином. Иначе и быть не могло. Тогда что же? От воспоминаний становится невыносимо больно. Больно — значит он не умер? Всего на секунду, но промелькнула и такая мысль, и даже немного, было, успокоила. Совсем чуть-чуть. Но увы, раем это также быть не может. Столько вопросов всего за пару минут. Чон ужасно себя чувствует, а казалось, он почти смог, почти отпустил его. Почти простил себя. Почти всех Тэру-тэру-бодзу с окна снял. — Чонгук, как ты там? Не мог до тебя дозвониться, зарядка села, еле нашёл где подзарядить немного, — слышится низкий немного взволнованный голос в трубке, та самая родная интонация, — кажется, мой рейс собираются отложить, что-то очень долго тянут. Ты там оправился от солнечного удара? Хосок написал, что тебе должно было полегчать, сколько времени прошло. Лекарства подействовали хоть немного? Почему ты молчишь? — недоумевая в конце, и не дожидаясь ответа, поспешно продолжает, — Неужели все ещё злишься на мой отъезд? Знаешь же, я не хотел так не увидевшись сразу лететь в другое место, но это срочно, зато потом у меня отпуск, я тебе ещё надоем. И из-за Тэру-тэру-бодзу дуться не надо, видишь, я почти всех их снял перед отъездом… точнее, после твоего солнечного удара, — добавляет виновато, — ты же вообще в это не верил поначалу, ну? Больше никого призыва солнца с помощью японских кукол в количестве ста штук, обещаю. Слушай, и ещё. Погорячился я тогда, сказав что хочу свалить на прохладу, где дожди сейчас, и от тебя заодно отдохнуть, я не потому на командировку согласился так быстро, просто зол был, вот и ляпнул невесть что. Давай не будем тратить жизнь на обиды, она и без того коротка. Мне тоже нелегко, и немного стыдно даже, будто ты по моей вине тот солнечный удар получил. Думал уже, может потом отзвониться, но не удержался. Я за тебя очень беспокоюсь, Чонгук-и, и брата твоего достал, чтобы за тобой как следует поухаживал, пока меня нет — наконец быстро высказав все, что хотел, парень слышно вздыхает и замолкает, ожидая ответа. — Не понимаю, — правда совсем ничего не понимает Чонгук. Для шутки это слишком жестоко, для сна ему слишком паршиво, кажется что-то опять просится наружу. Но если предположить, что это всё-таки реальность, получается, то что было, что он чувствовал ранее, вся та горечь и холод, всё что видел… оказалось нереально правдоподобным сном? — О! — слышится возглас Кима, — мы, похоже, все-таки летим! Надеюсь, не замерзну опять по прилёту, в предыдущем городе было холодновато. За что боролся, на то и напоролся, — невесело усмехается в конце, вспомнив все свои слова о погоде и махинации с Тэру-тэру-бодзу. У Чонгука сердце уходит в пятки после этих слов. «Самолёт, в котором летел Ким Тэхен, разбился, утонул в океане» — чьи-то слова в трубке. Чей-то незнакомый голос. Ужас, вымораживающий внутренности ужас, сковавший Чонгука после этих слов, он чувствует его и сейчас. — Нет! — не контролируя своего голоса, тут же в ужасе вскрикивает, и морщится от противной слабости во всем теле. Соскакивать так резко с постели было очень плохой идеей, голова идёт кругом, приходиться схватиться за спинку кровати, чтобы не потерять равновесие. Взгляд падает на ведро, похоже, в ближайшие несколько минут оно ему понадобится, но сначала самое главное, — пожалуйста, никуда не лети Тэхен, ты же сейчас в Инчхоне? — Да, я писал, у нас тут должна была быть пересадка. Чонгук, тебе там снова плохо что ли? Может позвонить Хосоку? — уловив болезненное мычание парня, нервничает Ким, закусив губу, поглядывает на табло с расписаниями рейсов. — Нет, Тэхен, пожалуйста, езжай домой! У меня плохое предчувствие, просто поверь мне, — просит Чонгук сжимая трубку, все остальное сейчас не имеет значения. Этот сон, или что это такое было, не даёт покоя. Даже если он ошибается, и этот разговор одна из станций к потере себя, галлюцинация, о которой Чон изначально подумал, пусть даже так, он не даст Тэхену снова пропасть в ней, поднявшись на тот борт. На том конце какое-то время молчат, слышно как на фоне объявляют о скором вылете какого-то самолёта. — Я… — сомневаются в трубке, — Чонгук, это ведь ненадолго, последняя командировка на этот год, всего-то пара дней… — Я люблю тебя, — перебивает он его, поспешно выдыхая в трубку, и хватается за переносицу. В глазах темнеет на несколько секунд, ему бы прилечь, отдохнуть ещё немного, поспать. Но если снова заснёт, где проснётся в следующий раз? — Неожиданно — совсем теряется Ким на том конце и вдруг понимает кое-что, — о боже, похоже, тебе там хуже стало. Я сейчас же вызову к нам врача, — решительно продолжает он, слышно закопошившись. — Что? Да нет же! То есть да, мне немного нехорошо, но не в этом дело. Просто я люблю тебя, тут понял вдруг, что совсем не говорил тебе этого вслух, — говорит он осторожно, чтобы донести до слушающего и не вызвать еще одну волну боли внутри от резких движений, — Приезжай домой, Тэ, не лети некуда только, — снова просит, почти с отчаянием в голосе. Послушайся и вернись ко мне. — Видимо, солнечный удар был очень сильным… — пытаясь разрядить странно меняющееся настроение Чонгука, улыбается в трубку Тэхен. Он, конечно, злился иногда, хотел услышать эти слова, ведь сам никогда не стеснялся говорить их вслух, а Чон, казалось, делал все, только бы их не произносить. Но, пусть и так, Тэхен неоднократно получал подтверждение его чувств, хотел услышать чаще просто из упрямства, мол — я же говорю, почему тебе это так трудно? А иногда на него ещё влияло плохое настроение, излишняя раздражительность из-за огромного объёма работы, так и хватался порой за глупый предлог, расстраиваясь на пустом месте только больше. Услышать это вот так, сейчас, он не ожидал как-то совсем, — Хорошо, — продолжает тем не менее решительно, хватает свой багаж и отворачивается от табло, — я еду к тебе. Увидимся дома, — чуть усмехаясь, добавляет, — дома скажешь мне это снова, а то я как-то плохо расслышал, — хорошего много не бывает, и вообще — чего бы и нет? Скорее всего, его сильно отчитают чуть позже по работе, но лучше поверить Чонгуку сейчас и никуда не лететь, тот редко о чем-то так просит и говорит «я люблю тебя» вот так. «Тэхен — такой Тэхен» — думает Чонгук, слушая его, и улыбается, только в его случае болезненно, самочувствие все ещё так себе. Пора положить трубку, но не получается так просто это сделать. Вдруг Тэхен исчезнет после? Опустившись на кровать, он поднимает взгляд на окно. Тот самый одинокий Тэру-тэру-бодзу висит там. Тот самый, которого Чон оставил, избавившись от остальных во сне, в том реалистичном до деталей кошмаре. — Будь осторожен по дороге, — шепчет он, все ещё не решаясь отключиться. Тэхен, видимо, выходит из дверей, слышно как ветер свистит на фоне и сигналит пара машин, — приедешь, и я скажу тебе это столько раз, сколько ты захочешь. Я люблю тебя. Так люблю тебя. Тэхен улыбается в трубку перед тем, как отключиться первым, и Чонгук чувствует её, даже не видя. Ту самую улыбку, ради которой готов поверить во все, что угодно. Готов сделать все, что угодно, готов даже больше не спать, только бы того кошмара не случилось. Тэру-тэру-бодзу висит на окне, Тэхен так спешил, помнится, что не успел нарисовать ему глазки и ротик. Но точно ли это так? Чонгук кривится в лице и кое-как ковыляет до окна, разворачивает куклу, смотрящую было «лицом» в окно, к себе, и видит глазки и улыбку. Тэхен нарисовал, несомненно. Он не оставил их без лиц, как то было в недавнем кошмаре. Кошмаре и только, вызванном сильным солнечным ударом на днях. «Что ходит и ходит, но никак не дойдет до двери» — в одном из старых сообщений, в ещё одном цитата об остывшем чае и снимки осени, листвой по экрану. Лужи на асфальте и скамейка, та самая, на которой они познакомились, с которой началась их история. Чернила никогда не кончались в ней, как и листы. И не закончатся, Чонгук не позволит им больше закончиться, даже будь он в бреду, не допустит больше такого. А Тэру-тэру-бодзу, так и быть, пусть и дальше висит, радует поверьем о солнечном свете. Пусть жертва его будет не напрасна, и кукла эта больше никогда не переворачивается, заливая весь мир дождем и окрашивая небо в цвет необратимой потери.