Let me take your hand, I'll make it right

      Мэй до сих пор помнила день, когда родителей Питера не стало. Совсем ещё малыш, мальчик не понимал, почему взрослые едва сдерживают слёзы, и одеты во всё чёрное. Не понимал, почему нет-нет, да кто-то норовит ласково потрепать его по волосам, с щемящей нежностью, с жалостью. Не понимал, и спрашивал, когда мама и папа вернутся.       Но никто не отвечал, все только грустно улыбались и кивали ему, словно не слышали, чего он хочет. Улыбались и кивали, как китайские болванчики, а Мэй держала мальчика за руку так крепко, словно боялась, что он исчезнет. Так же как исчезла жизнь его родителей в той ужасной авиакатастрофе.       Бену тоже пришлось нелегко, но он заменил Питеру отца, воспитывая малыша со всей ответственностью, разговаривая с ребёнком как с взрослым. Он не сюсюкал, не нянчился, окружая чрезмерной гиперопекой, но общался с мальчиком на серьёзные темы, должно быть (хоть он и не признавался в этом даже самому себе), видя в Питере своего брата.       Мальчик взрослел, превращаясь в смышлёного скромного подростка, не по годам умного — не без вклада Бена, разумеется. Мэй лишь с лёгкой улыбкой наблюдала, как муж с племянником увлечённо собирают очередную модельку самолётика (Бен был категорически против того, чтобы у мальчика развилась аэрофобия).       А потом не стало и Бена.       Питер был в школе, а Мэй мыла посуду, когда в коридоре послышалась тревожащая душу словесная перепалка. Резкий, мужской незнакомый голос, в котором скользили стальные нотки. И мягкий тихий голос Бена. И его последние слова.       «Возможно, у вас даже больше денег, чем у нас».       Зачем, Бен? Зачем?       Мэй выскочила в коридор, когда тишину разрезал оглушительный выстрел, взорвавшийся болью у женщины в груди. Не потому что попали в неё, нет. Но потому что попали в её мужа. Любовь всей её жизни.       И снова похороны. Снова люди в чёрных одеждах, скорбящие, плачущие. И снова рука Питера в её руке. На этот раз он понимал, почему все выглядят так подавлено. Понимал, почему все смотрят на них с Мэй с жалостью. Понимал, и тоже скорбел по своему дяде, мужчине, который заменил ему отца.       И сжимал руку Мэй до побелевших кончиков пальцев. В первую очередь, потому что хотел поддержать её. Потому что чувствовал, как слёзы, которых не было всю эту ужасную неделю вот-вот заструятся из её уставших карих глаз. По лицу, которое, казалось, постарело на десяток лет.       И теперь они остались одни друг у друга. Одни в этой жестокой Вселенной, которая отняла у них всё, оставив на попечение несправедливой жизни, словно говоря «Ну теперь посмотрим, как вы справитесь».       Но они справлялись. Жили в маленькой квартирке, обедали в дешёвых китайских ресторанчиках, потому что Мэй не всегда успевала готовить. Потому что впахивала на двух работах.       Но Питер никогда не жаловался, нет. Он всегда находил в любой ситуации плюсы. Не хватает денег на новый компьютер? Не проблема, можно собрать самому из найденных на свалке или на блошином рынке деталей. Что они, с дядей Беном зря собирали и разбирали самолётики?       Не хватает денег на новые джинсы? Странный вопрос, мистер! Вы что, не знаете, что если пришить к старой одежде пару цветастых заплаток она вполне прослужит ещё один год?       И Мэй старалась, правда старалась, дать Питеру всё самое лучшее. И была, разумеется, безумно счастлива, когда на порог заявился сам Тони Старк. Грант от Сентябрьского фонда, кто бы мог подумать? Это сулило Питеру прекрасное будущее. Безоблачное, которое, возможно, Мэй была дать не в состоянии, как бы ни старалась.       Перспективы разворачивались потрясающие. Не для неё, конечно, но для Питера. И, господи, как же она была рада видеть на лице племянника эту счастливую улыбку, видеть, как от радости дрожат его руки, а сам он едва ли не подпрыгивал в предвкушении будущей стажировки.       Видеть, как её племянник… нет, её ребёнок возвращается домой уставшим, но таким безумно жизнерадостным. Живым. Это вселяло чувство лёгкости, подъёма.       Двухдневный симпозиум в Нью-Йоркский университет? Конечно, Мэй отпустит! Будет переживать, не спать ночами, но отпустит. В конце концов — Питер как никто этого заслуживает.       «Привет, Мэй! Боже мой, э-э-э, просто, знаете… Ваш племянник проделал классную работу во время стажировки в «Старк Индастриз». Все в восторге. Все».       И счастливые глаза Питера, глядящего в камеру, сидящего рядом со Старком — своим кумиром, чёрт возьми! И Мэй было так отрадно видеть её мальчика таким.       Питер учился, стажировался, уставал. Но порой выглядел так, словно вовсе и не спит ночами. Юноша казался, конечно, счастливым, но… то и дело Мэй ловила его грустный взгляд, опущенные плечи. Она честно пыталась разговорить Питера, но он отнекивался, мол, просто большая нагрузка, они с мистером Старком столько всего делают. Столько всего!       — Что он заставляет тебя делать? Нужно доверять интуиции, не забывай об этом… — говорила Мэй, но встречала лишь отрешённый взгляд и начинала ненавидеть Старка из-за этого. Из-за того, что он сделал с её мальчиком. Она не знала, конечно, что именно, но ведь Питер больше не ходил счастливый, словно светясь изнутри!       Она буквально заставила его поехать на вечеринку за городом, которую устраивал одноклассник Питера. Или одноклассница. Ну не то, чтобы заставила, конечно… Просто не запретила. Потому что Питер — подросток и ему нужно развеяться. А не заниматься со взрослым мужчиной не пойми чем не пойми где.       — Питер! Повеселись, хорошо? — умоляла она тогда.       Поездку на декатлон в Вашингтоне она, конечно, тоже встретила с восторгом. Её малыш Питер поедет демонстрировать свои знания!       И чуть не умерла от страха, когда смотрела новости. Вашингтонский монумент, на экскурсии в котором должен быть её Питер едва ли не взорвался. Не взорвался, конечно, но, чёрт возьми, был на грани! Она не могла допустить гибели своего ребёнка. Она буквально сошла с ума, в те минуты, пока диктор не сообщил, что пострадавших нет.       И она начала опекать его ещё сильнее, ещё настойчивее, чем раньше. Поэтому когда она — совершенно случайно, конечно — зашла в его комнату (чтобы убраться!) и совершенно случайно обнаружила у Питера под кроватью весьма недвусмысленные фото полуобнажённого Тони Старка, она была в шоке. Ошарашена? Взбешена?       Нет, конечно, таких фото, наверное, было в Интернете пруд пруди. Она далеко не являлась фанаткой Старка и какое ей вообще дело до его полуголых фоток? Плюс ко всему, он — кумир её племянника. Но она узнавала старенький полароид Питера. Потому что фотография, сделанная с его помощью, всегда получалась с маленьким черным пятнышком внизу.       И эта фотография — господи, пожалуйста, нет! — была сделана Питером. Её затошнило. От отвращения по отношению к Старку. От ужаса по отношению к тому, что её маленькому Питеру должно быть, пришлось пережить. Пришлось бы, если бы не одно но…       Старк на фотографии спал. И выглядел при этом крайне безмятежным. Безобидным. И было видно, что человек, который фотографировал, должно быть испытывал сильные чувства. И это был единственный факт, удержавший её от яростных смс-ок и заявлений в полицию. Нет, конечно, она не собиралась пускать всё на самотёк, но…       Но в тот вечер Питер не вернулся домой.       А на следующий день в новостях трубили об очередном террористическом акте, совершённом на каком-то допотопном пароме. А её Питера всё не было и не было, и никто из его друзей не знал, где он. А телефон Старка был недоступен. Возможно это был и вовсе не его номер.       А потом Питер пришёл. В слезах.       Она что-то кричала, выговаривала ему, глядя в глаза просила не лгать. Поделиться с ней.       — Я лишился стажировки у Старка, — ответил Питер, глотая слёзы.       А она, смалодушничав, обрадовалась. Да, обрадовалась, потому что чёртов Старк. Гладила племянника по волосам, говорила что-то банальное, утешающее, но сама готова была рыдать. От радости.       И ночные побеги прекратились. И она снова могла уснуть. Старк не получил по заслугам, но Питер сейчас в безопасности. Он дома и она убьёт любого, кто причинит ему боль.       А потом была подготовка к выпускному, Питер казался вполне счастливым (или пытался таким быть?). Мэй учила его завязывать галстук, танцевать. Даже перешила ему старый костюм Бена.       Но что-то видимо пошло не так, потому что Питер вернулся под утро и безумно счастливым. Не просто счастливым. А счастливым, когда со Старком. И у него под кроватью появились новые фотографии. Такие, что у Мэй невольно краснели щеки и тряслись руки от едва сдерживаемого гнева. И бессилия.       А потом она узнала, что Питер, её Питер — это Человек-Паук. И все её страхи стали реальностью. Её малыш каждую ночь подвергал себя опасности. Её малыш участвовал во всех заварушках, от которых она умоляла его держаться подальше. Её малыш спал со взрослым мужчиной, который был, на секундочку, старше её самой!       Она устроила ему разнос. Угрожала перевезти его куда-нибудь подальше. В Онтарио, например. Или вообще в Лондон. Но он… он был, чёрт возьми, счастлив. И они никуда не уехали.       Но Мэй не была бы Мэй если бы не вызвала Старка «на ковёр». Естественно, когда Питер был у Неда.       — Старк, — сухо кивнула она, удерживаясь от пощёчины. Ещё не время.       — Мэй. Здорово выглядишь! — Тони сдёрнул с переносицы очки, натягивая дежурную улыбку, которая взбесила женщину сильнее, чем его довольный вид.       — Кофе? — вежливо поинтересовалась она, в надежде, что он согласится, и она выльет кипяток прямо на его голову.       — Нет, благодарю, — так же вежливо отказался он, присаживаясь на краешек потёртого дивана. Ничего, потерпит.       — Хотела обсудить с тобой кое-что, — начала Мэй, подходя к дивану, но не садясь. Она хотела смотреть на Старка сверху вниз. Хотела иметь преимущество над его чувством собственной безнаказанности.       — Я весь внимание, — мужчина снова улыбнулся, но в этот раз уголок его губ дрогнул. Едва заметно, но Мэй увидела.       — У тебя есть три секунды, чтобы объяснить вот это, — и швырнула на журнальный столик пачку фотографий. Полароид с чёрным пятнышком на белой рамке.       Старк не стал брать в руки фотографии. Он просто сидел и смотрел, сжимая в руках очки, которые, должно быть, стоили дороже, чем весь этот двадцатиэтажный жилой дом. Продав их, он сможет оплатить самого дорогого в мире адвоката.       — Что же это… — мужчина неловко дёрнулся, поправляя пиджак. — Это я, вне всяких сомнений.       — Неужели? — прошипела Мэй, разом теряя терпение. — И что твои голые фотки делают у Питера под кроватью?       Старк молчал, а женщина злилась. Если он попробует соврать…       — Мэй, я не хочу врать тебе. Если ты пригласила меня сюда, увидев эти фотографии то, должно быть, и сама всё поняла. И мне нет прощения, я…       — Ты — грязный извращенец! Сколько у тебя таких, а?! Отвечай мне Старк! Смотри мне в глаза! Ты извратил, испортил самое дорогое, что есть у меня в жизни!       — Он и мне дорог тоже!       Старк каким-то образом внезапно оказался на ногах, нервно сжимая в руке проклятые очки. И смотрел на неё измученно, выглядя при этом бесконечно уставшим.       — Мэй, я знаю, что мне нет никаких оправданий, но Питер дорог мне. Да, не как сын, как кому-то, возможно, этого хотелось. Но я никогда, слышишь? Никогда не дам его в обиду. И если он захочет уйти — я отпущу его. Я не… Я не знаю, Мэй, — Старк запустил в волосы пятерню отчаянным, ломаным жестом. — Я не знаю, что тебе сказать. Но я здесь, — мужчина развёл руками. — Я не бегу. И если ты захочешь подать на меня заявление, я оплачу все расходы. И не буду оправдываться. Потому что мне нет оправдания. Твой племянник — лучшее, что случалось в моей жизни, а я эгоист, что этим воспользовался. Но я клянусь тебе, что я никогда не делал и не сделаю ему больно. Клянусь.       И Мэй… Мэй поверила. Поверила на эти три долгих месяца нескончаемого для её Питера счастья.       А потом их словно выдернули из жизни. На целых пять лет. На пять бесконечно долгих лет, которые для них пролетели незаметно. Словно секунда. А для других…       И её Питер, который не выглядел повзрослевшим ни на секунду, внезапно повзрослел на все эти пять лет и даже больше.       Потому что Тони Старка тоже не стало. Жизнь снова отобрала у её мальчика надежду.       «Ты обманул меня, Старк. Ты поклялся, что не причинишь ему боль».       Чёрная одежда, слёзы. Похороны.       А она снова сжимала его руку.