Распознание

      Прошло по-настоящему много времени и истрачено сил для того, чтобы Роджерс и его команда успокоились, обсудили всё и решились подписать чертов договор. С последующим переездом Мстителей в башню Старка всё чуточку стало легче и одновременно с этим — в ровно три тысячи раз сложнее и запутаннее.       Было непривычно видеть друг друга после всего, что произошло: после той «Гражданской войны», в которой они сражались друг с другом, хотя всегда боролись друг за друга. Но они старались справиться с этим. Тоска по старым временам впитывалась в воздух, как влага в губку. С непривычки было странно слушать, как герои шумят, передвигаются по помещению, стирая границы пустынной тишины здания. Они, конечно, могли и не замечать этого, но Старк взволнованно впитывал в себя все новые и такие знакомые для ушей звуки их пребывания. После того, как он провел тут действительно много времени один — не считая работников, своих машин, «Дубины» и Пеппер с Хэппи, было сложно привыкнуть ко всему этому чужеродному шуму.       Труднее всего владельцу Башни далось вовсе не объяснение, вновь, что брать что-то с чужих рук — дорогая услуга или споры по поводу того, что будет на ужин. Давящим на спину, заставляющим закрывать веки от переутомления было чувство всепоглощающего страха.       Это было не просто небольшим фактом, это являлось проблемой.       Об этой небольшой проблеме, помимо самого Старка, знали лишь Пеппер и Хэппи, но сейчас их не было рядом. Они оба отправились на деловую сделку в тысячах миль от Тони. Их не было, были только Мстители и их тяжелые взгляды, направленные прямо в душу, и страх, этот удушающий и путающий сознание страх за самого себя. Ведь — какого чёрта? Леденящий кровь, цепляющийся за капилляры животный ужас, парализующий, как наркотик.       Это пугало. Страх пугал — не было ли это забавным? Возможно, было, но не когда Тони сковывало ощущение тремора всех конечностей, а сердце готово было выскочить из собственной груди. Не тогда, когда мысли втаптывали его в землю и смешивали с плевками на земле — жалкий, трус, параноик, которого следовало бы держать в психдиспансере, а он собрался защищать мир, такого героя заслуживают люди?       Разве герой мог бояться героев?       Но, с обратной стороны — были ли разделившиеся Мстители героями?..       Тони просто боялся и всё.       Слышал свои мысли и осуждение внутри себя, ведь он должен, просто обязан быть сильным ради других, а он трясется, как жалкий трус, как параноик, сбежавший из психдиспансера.       И молчал.       В глазах настоящих героев, каким сам себя он не особо то и считал, хоть и спас мир пару тройку раз, он и без своего багажа мыслей и загонов был зазнавшимся богатеньким засранцем.       Но, — думал Тони. — это куда лучше, чем быть в их глазах жалким и промокшим до нитки щенком, пытающимся исчезнуть в бутылке виски из-за очередного приступа паники.       Когда всё только началось, Тони был в панике, самой настоящей, не фальшивой, как его улыбка. Панические атаки, с которыми он уже давно имел возможность столкнуться, не приходили достаточно продолжительное время и Тони искренне считал этот промежуток спокойного и привычного времени раем для его и без того хрупкой и ненадежной нервной системы.       По сути, не было ничего, что могло бы хотя бы как-то намекнуть ему на предстоящее. Тони чувствовал себя неплохо, всё шло своим чередом.       Но, потом, когда он с новоиспеченными жильцами башни притерлись к друг другу и стали свободнее, хоть дистанция всё равно присутствовала между ними, произошло это.       Сбой в его системе. Не было ни драки, ни чего-либо ещё, никаких ругательств, которые могли спровоцировать сбой и срыв. Тони просто услышал Стива, его голос и интонацию, его тембр и стиль речи. Тот очень оживленно о чем-то рассказывал другим, явно расслабленный, жестикулировал, чтобы добавить красок какой-то истории и повышал тона. Нет, Тони не было страшно тогда, вовсе нет, честно слово. Он не боялся Стива, но, противореча своим убеждениям, его просто сковывал иррациональный ужас, тревога, зубами цепляющаяся за лёгкие.       Стив, ничего не делая и не выражая ничего, заставлял Тони дрожать, как семиклассница перед выпускником.       Совершенно не было причин испытывать этот страх, но его сердце забилось с утроенной силой, легкие будто утратили способность самостоятельно исполнять свои функции, а глаза защипало.       Паническая атака сдавливала приступом сильной тревоги, звенящей и зудящей в затылке. Его резко, практически сбивая с ног, окружило ощущение, как ужасно трудно дается попытка сделать вдох, жизненно необходимый сейчас, чтобы не свихнуться. Давление в груди и учащенное сердцебиение заставляли цепляться за реальность, как за спасательный круг, будто Тони был жалким и слабым мальчишкой, утопающим в огромном озере своих же проблем и страхов, которые, как зыбучие пески, затягивали лишь глубже от его попыток выбраться. Его руки и ноги онемели, дрожь цепко охватила всё тело, не отпуская ни единого дюйма его тела.       Он стоял, боясь шевельнуться, прекрасно зная эти ощущения — он вспомнил их так ярко, будто такое было делом привычным, естественным.       Через время, проведенное в неподвижности и страхе, когда паника чуть отступила, позволяя сделать вдох — Тони быстро ушел к себе в спальню и лег на свою ещё с утра незаправленную нормально кровать, мятую и с скомкавшейся простынью, пытаясь мысленно привести в порядок чувства.       Его собственный мозг словно запрещал доступ к остаткам самообладания.       Старк внезапно почувствовал себя совершенно и необъяснимо измученным, как будто он только что пробежал тысячу миль без сна, еды и отдыха. Он быстро заморгал, стараясь не заснуть, потому что не знал, что происходит, и ему не нравилось это ощущение полного незнания.       Почему с ним это происходит? Почему Стив был таким громким? Почему между ними пошел разлом? Почему страх сковывает? Почему он не может себя контролировать?       Не знать, что происходит, особенно после всего, что произошло между ними, учитывая весь его опыт жизни с этой проблемой, было мучительно.

страшно страшно страшно

      Он больше не богатенький разгильдяй, который мог позволить себе всё, что только только пришло бы на ум. Он — герой. Мужчина, Железный Человек, спасающий жизни.       Теперь ему нужно было всегда знать, что происходит, он должен держать себя в руках, потому что если бы его не было, то не было бы никого, и тогда…       Тогда…       Старк перевернулся на спину и уставился на потолок сквозь полуприкрытые веки, всё ещё пытаясь выровнять своё кривое и срывающееся на сиплость дыхание, все ещё пытаясь не заснуть, потому что он не был в безопасности здесь — что бы ни происходило, это не было безопасным местом для него. В голове проносились звуки ударов, цепкое ощущение удушья сковывало тело. Успокоиться не получалось, удавалось лишь заглушить симптомы.       В голову пришла фраза из какой-то игры, о которой часто рассказывал Питер во время опытов в лаборатории.       Вы не можете уснуть, пока рядом монстры.       Чертов Стив, мать его, Роджерс.       Боже, как же он устал. Почему он так устал? Была середина дня, до сна еще далеко, так почему же…       Внезапно в голове Старка промелькнула картина, как они со Стивом были сцеплены, как дикие коты, в борьбе.       Дерьмо.       Еще одна волна усталости накатила на него, и Старку было все труднее держать глаза открытыми. Бороться с собственным телом не было смысла и Тони смиренно закрыл глаза, погружаясь в дрёму. Последнее, что ему выдало растрепанное и разрушенное до щепок сознание, было острым оскалом Стива, после чего все окончательно почернело.

***

      Как выяснилось позднее, уже на следующий день, когда солце светило ему на лицо через неприкрытое жалюзями окно, грея щеки — он уснул, его попросту вырубило.       Стива, по пробуждению, он старался избегать весь остаток дня, хоть и ни за что не признался бы в этом, даже если бы ему предоставили неоспоримые доказательства.       Сомнений быть не могло — он с рукой у сердца опроверг бы каждое из возможных обвинений в его трусости. Это не было трусостью.       Он — чёртов Энтони Старк и какой-то солдат из Бруклина не будет для него проблемой.

***

      Стив тихо, сдержанно чертыхнулся, наклоняясь и собирая голыми руками осколки, и Тони уже привычно натягивает ухмылку, собираясь подколоть коллегу на тему его грязного языка и бранных слов, но, не успев и рта раскрыть, замирает, загнанно смотря куда-то за спину Стива. Никто не замечает, как сужаются зрачки Тони, как немного шокировано приоткрывается его рот, а лоб заселяют глубокие морщины.       «Нет, нет, нет» — в накатывающей панике думает он, пытаясь втянуть через крепко сжатые зубы воздух. Не сейчас. Мысли знакомо путаются в кашу, скручиваются в один тугой узел и лишь одна громко ярко маячит в сознании — он не может дышать.       Он издает тихое шипение, не в силах совладать собой, но никто не смотрит в его сторону, все нежелательные взгляды направлены на Стива или что-то ещё, но не на него, не на открытую уязвимость Тони, который, пользуясь этим, сбегает в другую комнату, где ещё минут десять сидит на полу, прислонившись к стене, учась заново жить, дышать.

***

      Тони не отличался особой тактичностью. Не брать из рук незнакомцев что-то — его фишка, привычка, особенность. В конце концов, он, будучи богатеньким засранцем, имел право иметь свою причуду. Это своеобразная уникальность, позволяющая ему быстро отвязаться от нежелательного общения, делающая его более спокойным и менее параноиком. Многие знают об этом, но, кажется, не Стив-чертов-Роджерс, что действительно странно, ведь они были так или иначе знакомы явно не первый день, но он всё равно вел себя так, словно между ними действительно ничего не произошло, словно бы он даже ничего не знал о Тони.       Тони даже не горел особым желанием общаться с Роджерсом, точно не после пережитых из-за него панических атак, но теорию гостеприимности было необходимо поддерживать.       У них просто завязался разговор о том, что Стив рад вернуться обратно. Потом он встал из-за стола и Тони, стоявший у кофемашины, уже напрягся, пока Стив рассуждал о том, что им стоит начать с самого начала (Тони про себя усмехался его наивности. Ничего не могло встать на свои места, не после всей причиненной ему боли) и не стоит держать обид, что они оба были не правы, что Стив прощает Тони, а тому, в свою очередь, стоит простить его, Стива.       Тони не собирался отвечать. Каждое слово Роджерса он воспринимал как детский лепет. Что-то до безумия наивное. Но потом произошло то, чего Тони, вот уж действительно, никак не мог предположить или ожидать, чтобы отпрянуть вовремя, чтобы избежать ошибки в лице Стива. Стив обнял его. Обнял. Крепко обвил руками, прижал к себе. Положил подбородок на плечо Старка и молчал долгих тридцать секунд.       Тони где-то читал, что если обнимать человека тридцать секунд, то возникнет ощущение доверия, но на самом деле он не испытывал сейчас даже что-то хоть близко напоминающее доверие — он стоял, даже не обнимая Стива в ответ, ведь он просто не мог пошевелиться и оттолкнуть, помочь себе не погрузиться в панику - его будто приморозило к полу. Мужчина не двигался, не говорил, просто смотрел в стену за Стивом и отсчитывал удары сердца, мысленно крича и вопя. Его тело будто охватил паралич, а Стив всё стоял и стоял, будто это было не каких-то жалких пол минуты, а несколько дней — настолько Старк устал от этого. Когда Стив же, наконец, отпустил его — облегчения не последовало, просто груз на грудную клетку чуть ослабился. Стив отступил, кивнул на прощание Старку и ушел. Оставил Старка стоять у кофемашины, ощущая себя полностью прощенным, а Старк стоял и отсчитывал секунды.       Одна, вторая. Он не может дышать.       Третья, четвертая. Сердце бьет по ушам, как в церковные колокола.       Десятая, двадцатая…       Непонятна сама концепция отсутствия у Тони выбора в сложившейся ситуации. Он не смог не быть обнятым, он не смог отказать им в переезде, он не смог защитить даже самого себя и не быть травмированным. Он буквально бесполезен даже сам для себя, а если подумать о том, может ли он принести пользу и благо другим — разве он в силах ручаться за чужие жизни, когда собственная давно вышла из-под контроля? Зажатый и тревожный, в любой момент готовый сорваться в удушье — вот он, Старк, который некогда ощущал себя чуть ли не божеством, которого многие восхваляли и благодарили.       Он, как и совершенно каждый человек на планете или любое другое существо за её пределами, допускал ошибки. Ошибки — это нормально и естественно. Он готов был нести ответственность и принимал на себя шквал критики с первых же своих шагов, но справлялся с этим. Он стал другим и его чертовски злило осознание, каким он стал по сравнению с тем Тони Старком, который положил начало всему.       Тот Тони был окружён людьми, являлся центром внимания, не боялся резких приступов бессвязной паники. Может, он просто стареет?       Всем будто плевать на него.       Будто всё, что он когда-либо делал или пытался делать — в нынешнем мире было абсолютно неважно, являлось пустым местом для людей, ради которых Тони готов был умереть. За тех ли он боролся?       Тяжесть собственных мыслей, роем гудящих в голове гения (если его ещё можно было так называть), давила и заглушала разум. Его будто сбила фура, настолько паршиво чувствовалось собственное тело, тяжёлое и уязвимое, как и мозг. Невыносимо хотелось выпить.       Иногда пугало и завораживало сознание от мыслей, как много боли могли причинить люди, которые когда-то были дороги. Даже если они сами того не ощущали или не замечали за собой, своими действиями люди ломали его. Что делало ситуацию на деле лишь хуже, чем если бы они делали это нарочно, специально пытаясь уничтожить мужчину.       Пугаться чужих людей, которые когда-то были ему роднее родных — вот, что было самым отвратительным чувством, по-настоящему паршивым.       Воевать Старк умел отлично, в этом не было проблемы, сражения бурлили у него в крови и покрывали кожу, как второе «я».       Но как сражаться с собственным «я» и что делать, если людям даже нельзя предьявить что-то, хоть какие-нибудь возмущенные речи или обиды за причиненную себе боль? Они же не хотели. Будто это оправдывает их. Будто после этого они становятся для него «друзьями».       Они не хотели — они якобы «хорошие», после всего, что произошло между ними и после того, что могло бы произойти, не допусти они разлома. Упущенные возможности душили изнутри и хватали за грудки.       Старк хотел бы оставить все ссоры и обиды, всю свою нескончаемую панику в башне и напиться, но от алкоголя, он знал — будет лишь хуже.       Алкоголь словно бы развязывал его собственные мысли, которых и без лишней стимуляции было слишком много. Его ум убивал и уничтожал себя же, он был отвратительным и пугающим. Нет, Старк не чувствовал страх. Но паника и отвращение к самому к себе и к ситуации съедали его, словно он был десертом для монстра.       Старк хотел бы оставить все ссоры и обиды, всю свою нескончаемую панику в башне и напиться, но от алкоголя, он знал по собственному — будет лишь хуже.       Старк уже давно позабыл это ужасное и липкое чувство и действительно хотел бы никогда больше не вспоминать. Или, хотя бы, чтобы рядом с ним была Пеппер или Хоган, кто-то, кто мог бы сказать ему, что он в безопасности, потому что мозг съедал сам себя и оглушал воплями о несуществующей угрозе, идущей из ниоткуда и одновременно с этим отовсюду.       Он был со всем этим один.       И не знал, что кое-кто всё-таки понимал, что происходит.       Кто-то достаточно близкий и внимательный, чтобы увидеть и распознать, чтобы заметить настоящего Старка за сдержанной улыбкой.       Распознание шло тяжело, долго. Но оно происходило.

      ***

      Прошлое никак не стереть из памяти и не скрыть за сдержанными словами, но панические атаки, вдавливающие Старка в пол, он скрывал с завидным успехом.       Никто не видел, что происходит.       Но Питер не был «никем». Питер понимал.       Каждый из Мстителей, потихоньку, постепенно замечал эти маленькие детали, которые, складываясь в одну картину, становились большой проблемой: Питеру было нехорошо.       Его дерганость, постоянный нахмуренный взгляд, резкость движений и неразговорчивость, не присущая парню, мешки под его глазами, лопнувшие капилляры глаз.       Питера явно что-то тревожило. Питер молчал.       Питер, среди всех них, по правде говоря, был единственным, кто видел.       Анализировал, наблюдал и подмечал.       Дело ли в его супер-слухе, которое сразу же улавливало тяжелое и быстрое сердцебиение Старка, его дыхание, бурление его крови. Дело ли в том, что он не портил отношения со Старком и был внимателен к нему или в том, что ему больше всех всегда, кроме Беннера, конечно, было важно состояние Старка, и не только материальное. Но, чтобы ни было, он, насколько он мог судить, один видел это.       Большую проблему большого человека трудно не заметить, но Мстители были уникальны в этом вопросе. Волновались о самочувствии паучка, полностью игнорируя Старка, которому действительно было плохо. Гении.       Тони было плохо каждый раз, как происходило что-то, нарушающее его зону комфорта, будь то вторжение в личное пространство либо же резкий и громкий звук.       Питер был младше всех в Башне, но видел больше, чем они себе представить могли и дело было вовсе не в имеющемся у парня супер-слухе и зрении, он просто был внимателен.       Внимателен достаточно, чтобы злость и обида за Тони кипела в сердце и внимателен достаточно для того, чтобы пойти за мужчиной, когда у того снова безумно громко, практичсеки оглушающе для Питера, но не для людей в комнате, забилось сердце снова — и Питер знал, что это такое. Парень понимал, что именно происходит.       — Не иди за мной, — огрызнулся Старк, цепляющийся подрагивающими пальцами за свою помятую темно-желтую футболку в области груди, когда увидел, как парень идет прямо за ним в лабораторию. Ему просто нужно побыть одному сейчас, ребенок не должен видеть его таким. Он снова всё испортит своим жалким существованием, чертов жалкий Старк.       — Мистер Старк, — не отступал парень, ускоряя шаг. — позвольте мне побыть рядом. Позвольте мне помочь вам.       Тони громко выдохнул, остановился и повернулся к Питеру лицом, на котором выступил холодный пот. Питер чуть не споткнулся от неожиданности, но смог вовремя поймать хрупкое и шаткое равновесие. Они смотрели друг на друга и Старк вдруг почувствовал тошноту.       — Ты не знаешь, что это такое, — произнес он, с сожалением отмечая, каким отчаяньем сквозил его голос сейчас. Совсем не по-геройски.       Питер был ему ближе, чем мог бы быть сын. Питер — то единственное, что он ещё не проебал.       Старк опустил голову, глубоко дыша, стараясь привести себя в чувства. Стены вокруг шатались. — Я знаю, Мистер Старк, — Питер выжидающе смотрел.       Тони поднял голову, ощущая ещё больший уровень накатывающей волнами тревоги, чем был до этого.       — Я не говорил вам. И никому, кроме вас сейчас. Я прекрасно понимаю ваш страх, хотя свой до сих пор не могу обуздать.       — О чем ты говоришь?       Сердце Тони очень быстро билось — либо от волнения и легкого осознания того, что имеет ввиду Питер, либо от всё ещё бушующей тревоги, но Питер слышал учащенное дыхание и быстро бьющееся сердце, тяжело разгоняющее кровь так ясно, будто это бился его собственный орган.       Старк выглядел, как раненое дикое животное, а Питер был в этой ситуации охотником, перед которым стоял очевидный выбор — оставить зверя в капкане умирать или помочь выбраться.       И Питер рассказал.       Сжимая руки в кулаки и старательно выдерживая голос ровным, рассказал о Тумсе и упавшем целом гребаном здании прямо на него, о панике, душащей его тогда и иногда накатывающей по ночам после кошмаров.       Рассказал о своём собственном, знакомом для Старка, страхе и треморе рук, о бесполезных, но убивающих изнутри мыслей и воспоминаниях той ночи.       Питер не врал, когда говорил, что знает, какого это — задыхаться от собственной паники и желать умереть, лишь бы больше не ощущать ничего из того, что накатывало на него.       Питер говорил тихо и у Старка сжималось сердце от его рассказа, но одновременно с этим его дыхание выравнивалось. Ровный и тихий голос Питера приводил в чувства.       Старк подстраивался под дыхание парня. Тяжелое, но размеренное и спокойное. Он старался дышать вместе с Питером и парень видел это, знал, что Тони становится лучше и в душе радовался, что его собственная боль может помочь кому-то другому.       Если бы у него был выбор и он мог бы не переживать то здание, придавившее его к пыльной земле — он бы обязательно отказался, видя, как сильно помогает Старку то, что Питер понимает его.       Сейчас они оба были сломленными в равной степени, словно разделяя боль друг друга. Только вот сам Питер, хоть и был моложе Старка на несколько добрых десятков лет, смог обуздать свой страх, смог смириться и жить с тем, что имел, но Тони был слабее — его давило, как жука, что иронично и как-то до режущей боли смешно, ведь паучком, членистоногим среди них двоих был именно Питер.       Питер был спокоен и уверен, но чувствовал страх тоже. Не за себя, а за своего наставника — сильного супергероя, спасшего ни один раз планету от разрушений, но такой напуганный сейчас из-за людей, которые жили с ним рядом, в его собственном комплексе, который был для Тони вторым домом.       Сожаления и страх копились в них обоих и Питер напряг челюсти, сжимая зубы от злости, возгорающейся в нём, как фейерверк. Мистер Старк не заслужил такого отношения к себе, только не он.       И Питер не был намерен молчать и терпеть, как делал это мистер Старк. Если Тони не мог постоять за себя — Питер должен был ему помочь.       Питер хотел помочь.

***

      И, конечно, парень был не из тех, кто просто думал о чем-то и не доводил задуманное до конца.       Его наставник, смелый и сильный, из-за ошибок своих «соседей по несчастью» страдал, как страдает и сам Питер. Только Питера преследовало собственное прошлое, а Тони жил во всём своём страхе каждый день.       Какого это было — жить, ожидая сковывающего и удушающего страха от любого действия человека, который называл тебя своим другом, а потом втоптал в землю, разбив лицо? Чуть не убив?       — Вы не герои, — Питер скрестил руки на груди, бросая вызов каждому присутствующему в комнате. Было большой удачей обнаружить их всех в одной комнате, чтобы поговорить, ведь давно было пора расставить все точки над «и». Довольно большая и просторная гостиная позволила его слова эхом отскочить от стен, придавая его голосу сейчас ещё больше могущества и не важно, что он — просто школьник, а они — супергерои мирового масштаба. Сейчас в глазах Питера перед ним стояла кучка негодяев и не более.       Мстители удивленно или даже правильнее будет сказать — шокировано смотрели на него.       — Что ты имеешь ввиду?       — Я имею ввиду, что вы здесь находитесь только благодаря доброй воле Тони. Не будь его, где бы вы сейчас спали?       — Питер, ты…       — Не тыкайте мне, мистер Роджерс, — Взгляд парня пылал.       Он не дал им времени на то, чтобы открыть свои рты и возразить. Его целью было высказать им всё, что он о них думал и Питер продолжил:       — За всё время, что вы пробыли тут, за все ушедшие мимо вас возможности вы замечали только себя и жаловались на то, какой Тони плохой, как вам плохо. Никто из вас, «героев», даже не потрудился и доли внимания обратить на то, что ему плохо по-настоящему, в отличие от вас. Вы лишь кучка самозванцев, а никакие не герои и вам повезло, что это башня Тони, а не моя, иначе, клянусь Богом, я бы вас даже в гости не позвал и плевать, если бы вам пришлось спать на улице.       Тишина, повисшая в помещении, оглушала.       Никто не смел открыть рот и ответить ему, потому что все в какой-то степени знали, что он был прав.       У Тони проблемы, о которых Питер позаботится. Тони сломлен, как разбитая чайная кружка, но Питер готов был принести клей и вложить каждый кусочек на своё место.       — Тони не заслуживает такого отношения и, если я узнаю, что из-за вас ему снова плохо, будьте уверены, я приду к вам снова.       Питер вышел, сделав вид, что не заметил мелькнувшей тени Старка за поворотом коридора. Он чувствовал его присутствие с самого начала, сердце мужчины билось быстро и оглушительно, но речь Питера не была показушной.       Он не жалел ни о едином оброненном слове.       Сколько бы времени не прошло, Тони обязательно будет лучше и Питер готов был помочь, пока Старк не справится.