Жужжание мух на солнцепёке

Им приходится жить в определённом времени мироздания, в ограниченном, так сильно ограниченном теле, терпя все муки, потому как зная даже всё, что можно знать, изменить, доказать что-либо раньше времени, до тех пор, пока человечество не доберётся до истины своими мелкими шажками, у них не получится. Такие люди приходятся единицами на целые эпохи, а здесь, в этом пыльном, выцветшем на солнце городе двое из них встретились лицом к лицу. Один — в лохмотьях и ссадинах, с душой ребёнка, другой — чистый, выряженный, но с терзающей болезнью внутри. Они быстро определили друг друга, но последнему, имя ему Пилат, не верилось до самого конца. — Твоя болезнь, Прокуратор, зовётся трусостью, — сказал Га-Ноцри. — Ты предлагаешь мне то, за что сам скоро будешь распят. Какая тебе разница, добрый человек? — Ты такой же, и тебе это известно. Твоя боль, твоё одиночество — по-твоему, кто в силах справиться с этим? Твоя собака и то скоро умрёт. Кто останется с тобой, может, твоя жена? — Ты предлагаешь идти на верную гибель… Впрочем, я знаю, что ты скажешь, философ. «На то есть справедливость», не так ли? — прокуратор Иудеи улыбался, глаза же его оставались холодными. — Я лишь сказал, что настанет царство истины, — спокойно повторил арестант, внимательно наблюдавший изменения в лице собеседника. Птица, пролетевшая мимо медной статуи, задев её крылом, метнулась к чаще фонтана и вылетела на волю. — Могу я подойти ближе, Игемон? — Можешь, — в глазах прокуратора всплыло удивление, но только на миг. Иешуа приблизился к нему, остановившись совсем близко. Отсюда Пилат мог разглядеть широко раскрытые глаза арестанта и силу, которая казалась слабостью издалека. Это не мог быть он, но как тогда объяснить исчезновение боли, откуда он знал то, что до сих пор было лишь смутным ощущением, не сформировавшимся ещё в слова? Тонкая щетина покрывала худые щёки, губы — сухие, коричневые от крови на потрескавшихся местах. И эти лёгкие дуновения ветра на солнцепеке. Га-Ноцри молча смотрел на него, и натянутая струна, державшая что-то действительно важное в жизни Пилата, ослабла, и он поцеловал его. Вкус железа, спокойствие в глазах пришельца передавались прокуратору и думы покидали его. Неужели он обрёл то, что искал? — Ты поступаешь немудро, Игемон. Дай им сделать это и перестань топтаться на месте, — сказал Га-Ноцри, посмотрев в глаза прокуратора. — Твоя жизнь в моём распоряжении. — Это произойдёт, с твоей на то волей или без. Я не стану тебе мешать, пусть будет по-твоему. Склонившись к лицу Пилата, Иешуа провёл по нему шершавой ладонью, словно придавая тяжесть своим словам. Руки прокуратора коснулись истрёпанной светлой ткани, скользнули под неё, ощутив горячую кожу и вьющиеся волоски на худых, сильных ногах арестанта. Поддавшись желанию, он позднее пытался найти объяснение своим действиям. Он не любил мужчин, скорее женщины привлекали его, но было что-то магическое в этом приговорённом к смерти, видением явленном в его просторный мир добровольной тесноты. Ни в нём самом, ни в их встрече не было ничего романтического, просто это была высшая форма близости с человеком, на какую он был способен, точнее, так себе её представлял. Именно эту внезапную тягу он и пытался для себя осмыслить. Если бы у них было время, он не стал бы этого делать. «Это» стало бы неспешными разговорами за вином, долгими прогулками в тени шелестящих листьев и многим другим вроде этого, но времени не было. Он представил всё то, что хотел бы сказать, сделать, и что сказал бы и сделал бы, будь то не город Ершалаим, не Понтий Пилат, и не Иешуа Га-Ноцри, а где-нибудь, когда-нибудь кто-то другой, но это были они, и они были «здесь и сейчас», и он смог передать всё так, как почувствовал — как крепкое пожатие руки без промежутка на воздух. Понтий Пилат всё ещё размышлял об этом, когда гость ушёл, и только некоторое время спустя, когда его отвлекли с очередным вопросом, до него дошёл смысл всех слов, сказанных Га-Ноцри. Его лоб болезненно сжался, глаза помутнели, и он ещё долго рассматривал свои ладони, стараясь не пропустить ни линии, как ребёнок, взмахнувший рукой в надежде поймать мошку, но не нашедший её.

***

— Как думаешь, Азазелло, много на это уйдёт времени? — слегка сощурив глаза, спросил Воланд. — Не знаю, мессир. Не меньше двадцати веков, наверное, — Азазелло, поёжившись в кресле, переложил одну ногу на другую. — Мне всё-таки кажется, что меньше, — таинственно улыбнулся Воланд и сложил тонкие пальцы вместе.