Контрафагот

Лиходеев взглянул на Понырёва и тут же вскочил со своего стола, обогнул его и приблизился к человеку на пороге своего кабинета. Его и самого, конечно, одолевало похмелье, но Иван выглядел особенно плохо. Поэт с глубокомысленным псевдонимом Бездомный возвышался над директором театра Варьете в совершенно упадочном состоянии, это было видно. — У вас что-то случилось, Иван Николаевич? — участливо спрашивает первым делом Лиходеев, забыв от надоевшей головной боли правила этикета. — И вам доброго утра, Степан Богданович, — хмуро отвечает поэт, и, судя по задумавшимся глазам, размышляет, ответить ли директору, что его, Ивана, состояние нисколько его не касается, — нет, извольте, просто не с той ноги встал с утра. — А, это бывает, — вздыхает директор и проходит к книжной полке, чтобы взять какие-то не особенно его сейчас интересующие документы и отчёты сотрудников. Что связывает двоих этих людей? Что говорить о сердечной дружбе или превеликом расположении друг к другу — ни первое, ни второе. Иван лишь иногда подрабатывает помимо работы с редакцией журнала, тем, что продаёт театру некоторые наиболее удачные тексты, а публика довольно неплохо принимает стихи его авторства. К тому же, директор этого самого театра делит… делил некогда квартиру с его другом и, по совместительству, редактором журнала, покойным ныне Берлиозом. На самом деле, о «кумовстве» здесь ничего не говорит — настоящее положение дел было в том, что Иван лишь потом узнал о таком удачном совпадении, а более близко всегда общался, конечно, с Михаилом Александровичем. И что же нашло на Лиходеева, когда он выразил неожиданно свои мысли знакомому поэту, неясно. — А я, видите ли, то и дело вдруг вспомню, что назначен был на какое-то время и включен в выступление номер какого-то чёрного мага. Спрошу у сотрудников — все не знают и не слышали никогда ни о каком чернокнижнике и ничём подобном. — Удивительно, — равнодушно соглашается Иван. — Видится мне ещё, знаете ли, время от времени Ялта и точно помнится, что я был в ней вот-вот, совсем недавно. — Надо же, — снова соглашается Иван, но на этот раз со вздохом откликается на разговор, — а мне всё чудится кот на задних лапах да невысокий гражданин в треснувшем пенсне. Лиходеев роняет тонкостенный стакан с водой. Тот, к счастью, падает на небольшой коврик и не разбивается, но вода из него разливается под книжную полку, хотя это беспокоит в тот момент только Ивана. — И кот этот, — усмехнувшись, спрашивает Стёпа, — может сесть, подобно человеку, в кресло, а гражданин — представать перед глазами? — Точно насчет кота не знаю, но он в состоянии купить билет на трамвай, а вот человек в пенсне — всё верно. — Вот совпадение, мне ведь чудится то же самое, — немного нервно улыбается Лиходеев. — Правда? — мягко переспрашивает Бездомный, а сам признаёт, что это вполне возможно, только вот ему эти люди точно не чудились — он помнит всё до последнего момента и пытается всеми силами принять это, осмыслить, не потерять рассудок, хватается за каждый шанс остаться на плаву. — Да, надо же, какой удивительный пример массовых галлюцинаций, — качает головой Лиходеев, — хотя, знаете… — Несомненно, галлюцинации, — кивает поэт, хватаясь теперь за этот обруч. — Знаете, можем мы сходить в другое место, обсудить подобные инциденты на нашей памяти? — предлагает директор, взглянув снова на Ивана. Они не идут «К Грибоедову» — идут в другой ресторан, пусть даже второй после «Грибоедова» по популярности в Москве. — Сколько же раз в день граждане видят неопознанные летающие объекты, поразительно, — качает головой Стёпа, когда за столиком в углу об этом снова заходит разговор, — а сколько людей верили раньше в эту смехотворную теорию об Иисусе Христе? Иван скрывает дрожь в руках, а потом хватается за бутылку красного вина как за спасательный круг. — Как же вы чувствовали себя, Степан Богданович, когда узнали, что Берлиоз погиб? — Я, честно говоря, давно не чувствовал себя так ужасно и подавленно, как тогда, когда узнал об этом, — признается Лиходеев. — Вы же знаете, что я как раз видел всё от начала и до конца в тот вечер? — Ох, — выражение лица Лиходеева меняется, — бедный мой. Так вот почему вы выглядите таким подавленным. Я врагу не пожелаю такое пережить. И, судя по тому, что чувствует сам Степан, он испытывает к Бездомному ни разу не жалость. Это желание разделить его эмоции, прижать к груди и унять наконец его дрожь в кончиках пальцев. — Нет, дело даже не в этом… Вы не поймёте, — отнекивается поэт, борясь с желанием высказать всё и сразу, как высказывал это, точно помнит, безымянному Мастеру. В какой из галлюцинаций это было? Директор смотрит своими кристально-светлыми голубыми глазами, заинтересованным или влюблённым взглядом блуждает по осунувшемуся лицу поэта. — Так расскажи мне всё, Иван, — просит директор, он такого же возраста, что и Понырёв, едва ли не младше, но переходит на «ты» именно в этот момент и без предупреждения. Иван вздыхает глубоко, полной грудью, бросает взгляд в глаза напротив и касается ненароком пальцев Лиходеева — тот положил руку на стол, вытянув её в сторону поэта, уже давно, все остальные действия выполняя только правой — держа бокал с вином, доливая себе и поэту алкоголь, вытирая салфеткой со стола брызнувшие на него бордовые капли. Когда Бездомный, к слову, увидел эти капли на столе, то судорожно вздохнул, крепче обхватил ножку бокала в руке и попросил себе коньяку, а заодно — чтобы стол застелили тёмной скатертью. Так вот, глубоко вздохнув и коснувшись наконец так любезно предложенной ладони Лиходеева, Иван начал. — В тот омерзительно жаркий вечер мы с Берлиозом вышли на Патриаршие пруды лишь на недолгую прогулку, у него ведь на тот же вечер назначено было заседание в редакции. Зашёл разговор о религии — ну, знаешь, накануне ко мне придрались по поводу неправильного раскрытия Иисуса в моём произведении. Вот мы и разговорились о религии и заодно о людях, которым, чтобы не совершать плохих поступков, обязательно нужна слепая и беспрекословная вера в Высший суд, а не банальное чувство собственного благоразумия. И именно в этот момент появился, во всём огромном парке, представь себе, именно перед нами этот [непечатные слова] иностранец. Темноволосый, высокий, со странного вида гетерохромией, тростью, но прилично одетый и вежливого вида. Сейчас я догадываюсь, конечно, что встреча была неслучайной. Вот вклинился он в наш разговор, заявил, что Иисус несомненно существовал и начал рассказывать про Понтия Пилата, дескать, общался с ним лично. А потом сказал Берлиозу, — Иван, хоть и рассказывал неспешно, прервался на то, чтобы глотнуть коньяку, — представьте себе, мол, вот сейчас человек обсуждает религию, собирается вечером на заседание в редакции, а через пять минут вдруг попадает под трамвай. Лиходеев нервно сглотнул, тоже прервался на вино. — То есть, — сглотнув ещё раз, уточнил Степан, — так и сказал? — Ну да, говорю же. Я помню точно — почти дословно. Так вот, потом, после рассказа про Понтия Пилата, что-то спросил у Берлиоза, а тот спросил у него, знает ли он точно, как тот погибнет — ну, с иронией, разумеется. А иностранец ответил, что отрежет ему голову русская женщина, гражданка Москвы, — он остановился. — И, осмелюсь предположить, — выдохнул Лиходеев, — у руля трамвая была женщина? — Так и есть, — кивнул Иван, вглядевшись в одну точку (конкретно в пуговицу рубашки Степана, у самого горла. Совпадение или нет, но тот почти сразу расстегнул её, ибо стало жарко). Ну и мы решили, что он — иностранный шпион, поэтому, отойдя подальше, посовещались, что документы его как раз таки не видели, а когда подошли снова к нему, тот достал свои бумажки словно ниоткуда и сразу же предъявил нам. Фамилия у него на букву «В» ещё. — Воланд, — откликнулся Лиходеев. — Да? Ну, хорошо. Заявил он, что немец, и начал рассказывать что-то про то, что жизнь никто не планирует больше чем на триста лет как минимум. Ну, Берлиоз и решил, что он сумасшедший, задал пару наводящих вопросов, окончательно убедился в этом и побежал звонить в ближайшую больницу, чтобы сообщить о сумасшедшем немце на Патриарших прудах, прибывшем в Москву пару часов назад. Ближайший телефонный аппарат и был как раз у станции. Знаете, что ещё? — Что? — покорно спросил Лиходеев, хотя абсолютно не имел желания прерывать это складное, но ужасающее повествование. — Консультант-историк заявил как раз в тот момент Берлиозу, что на заседание тот не попадёт, потому что Аннушка, дескать, разлила уже масло. Степан удивлённо приподнял брови, не особо улавливая связь, но начиная догадываться. — То есть, вы хотите сказать… — Ну не пьяным же был Михаил Александрович, в самом деле! Мы пили с ним только абрикосовую воду. Или сам он бросился под трамвай? — А-а, — с осознанием протянул Лиходеев, одновременно то ли радуясь такому совпадению, то ли ещё больше ужасаясь всему, что произошло, вспомнив, что приключилось с покойным. Иван снова глубоко вздохнул, то с облегчением от того, что сложил всё «по полочкам», рассказал это человеку знакомому, которому, почему-то, действительно хотелось это рассказать, то ли с нарастающей истерией от того, что скоро снова потеряет контроль над своими мыслями и словно пережив всю эту историю сначала. Нет, ещё не всю. — Наскоро подумав о том, что он сам всё подстроил, подговорил кого-то разлить масло по всей станции и так далее, я решил проследить за этим иностранцем. С ним на лавочке уже сидел гражданин в клетчатом пиджаке. И только я бросился к ним, как они очутились у самого выхода из сквера, совсем далеко, и с ними уже чёрный кот, идущий на задних лапах, как человек. Позже они на площади разделились, и кот отправился к трамваю, сунул кондуктору деньги, но та его выгнала, так что он, прямо как человек, устроился на перекладине, снаружи трамвая, — Понырёв снова сделал глоток коньяка, — А самого меня поймали в «Грибоедове». Лиходеев вздохнул тоже и рассказал вкратце, что за человек разбудил его в то злосчастное утро. Они убедились, что говорят об одном и том же иностранце. -…А когда я вернулся в гостиную, там сидели уже как раз эти трое, кого ты преследовал с Патриарших. Обвинили меня во взяточничестве, кумовстве, дебоширстве, разгульном образе жизни, — он затих, размышляя о том, упомянуть ли ещё что-то, но всё же не стал, — И очнулся я спустя минут пять, на пляже Ялты. Они обсудили ещё следствие по делу деяний этой троицы, которого, вроде как, не существовало (спроси кого угодно, кто имел к нему прямое значение — никто о таком не слышал). — Ладно, пожалуй, пора уже домой, — говорит Иван, когда время переваливает за полночь, а официанты, снующие между столиков, принимают особо усталый вид. Лиходеев зачарованно смотрит на Бездомного, видит длинные ресницы и широкие плечи, облачённые в белую ткань. Потом приглядывается к пальцам, которые начинают дрожать снова, и медленно качает головой скорее для себя. — В таком состоянии я тебя не оставлю, — категорично шепчет директор, так, чтобы его услышал только поэт. Они выходят из ресторана, берут автомобиль, и, когда Иван называет свой адрес, то адрес своей квартиры Степан не говорит. — Я думал, ты пошутил, — сердито шепчет Бездомный, а водитель заинтересованно оглядывается. — Нет, посмотри на себя, — почти так же возмущённо отвечает Степан. В полутьме автомобиля Иван, кажется, вот-вот заснёт, но только ступив на улицу тут же теряет всю свою сонливость и строго смотрит на Лиходеева. — Что же, приглашаю на чай, — нервно улыбается он. Уже в тот же вечер, в каком-то странном приступе прижав к себе директора театра Варьете, Бездомный дрожит уже всем телом и утыкается носом в мягкие тёмные волосы. Степан не сопротивляется нисколько, лишь подаётся на встречу и, обняв крепкую талию, успокаивающе гладит по спине. «Никто уже нас с тобой не найдёт», — тихо шепчет Лиходеев Ивану, приподнявшись на носочки, вытянувшись вверх и прижимаясь к нему всем телом, стоя у большого окна квартиры, «Если лишь чтобы стереть тебе память, раз уж они на такое способны. Я буду только благодарен.» «Опять лезть в мою голову? Уж извольте», — так же шёпотом рычит поэт, и директор ощущает, как напрягается и ослабевает его пресс, так же, как и чувствует периодически возвращающуюся дрожь в ладонях, которые лежат на его лопатках. Стёпа замолкает, отклоняется от левого уха Ивана, убирает руки с его плеч и касается затылка. Когда поэт, ошарашенно покачав головой и даже усмехнувшись, в последний (за этот вечер) раз вздыхает нервно, директор уверенно, но нежно, целует его (конечно, приподнявшись на носочках ещё больше). Ответив на поцелуй почти сразу, Бездомный успокаивается нескоро. Степан отстраняется и изучает взгляд поэта в слабом свете звёзд из окна. Потом, проведя кончиками пальцев по шее вниз, к ключицам, мягко расстёгивает его рубашку, даёт возможность снять её, когда все пуговицы становятся расстёгнуты, ищет что-то во взгляде поэта, и, видимо, найдя, опускается на колени и расстёгивает пряжку ремня. — Ладно-ладно, дальше я сам, — подаёт хриплый голос Иван, словно отрезвившись. Самое удивительное, что, видимо, как раз эта реакция и удовлетворила Лиходеева. Он послушно поднимается на ноги, сам снимает рубашку, выкладывает из кармана брюк часы на комод, протягивает руку Понырёву, но тот и сам, со словно прояснившимися глазами, снова обнимает директора, уже не так крепко, и садится на край кровати. Степан улыбается нежно, целует поэта в лоб и укрывает тонким одеялом, а потом ложится рядом. «Ты не болеешь, дорогой мой», — шепчет Стёпа уже засыпающему поэту, — «Любой отреагировал бы так же». Бегемот в то утро, в которое они нагрянули в квартиру покойного Берлиоза к директору Варьете, добавляя пункты в обвинения этого самого директора, прищурился, пока Фагот озвучивал про разгульный образ жизни. — Мужеложество ещё. — Да не-ет, — протянул, махнув рукой, Коровьев, а потом, взглянув на кота, нахмурился, — Думаешь? — Хотя, чего в таком греховного, — кивнул кот. — Ну, это ты здесь разбираешься в Древней Греции. — Какое удачное стечение обстоятельств получается, — подал голос Азазелло, сверля взглядом кота. — Да, я тоже так думаю. Так и оставим. — Ты бы всё равно не изменил ничего, друг мой, — хитро прищурившись, певучим голосом заявил Воланд, посмотрев на Бегемота, и все уважительно смолкли. — Ну да, вам ли не знать, госп… — промурчал кот в ответ, ведь в Древней Греции здесь разбирался не только он, но был прерван уже подметающей комнату Геллой, которая уже в своём привычном виде и белом фартуке размышляла, как бы обустроить всё для пригодного вида, и уже переходила с пушистой тряпкой к запылённому зеркалу, которым местная домработница не занималась. — Тс-с, Бегемот. Не надо здесь.