А можно мне другую цитату?

      О том, что такое героин, Микки Милкович не понаслышке знает с самого детства. Героин, кокаин, ангельская пыль, марихуана — никто в Саус-Сайде не удивляется, если первым словом ребёнка становится что-то из этого списка. То есть кто-то, может, и удивился бы, но в семье Милковичей аккуратно вытатуированную слева подмышкой у сына фразу «Ты — мой личный сорт героина» приняли как должное. Родителей она, кажется, даже немного успокоила: вряд ли бы Терри ровно принял тот факт, что его сын стал встречаться с какой-нибудь профессорской дочкой.       И всё было хорошо, всё было просто отлично, пока в 2005 году — Микки тогда как раз исполнилось одиннадцать — на прилавках единственного книжного магазина в их квартале не появился высер Стефани Майер. О, Микки запомнил этот день так, будто он был вчера, хотя с тех пор прошло уже почти десять лет: он по-прежнему считает, что именно выход этой книжонки разделил его жизнь на «до» и «после». Несколько грёбаных месяцев эта фраза окружала его повсюду. Сначала он вздрагивал, потом привык. Потом цитата дошла до Терри, и Микки совсем не стало житья: тот, естественно, не упустил случая рассказать о татуировке сына всем своим приятелям в баре, и издевательства посыпались со всех сторон. И братья, и отец, и друзья были готовы стебать его день и ночь, а ответить Микки было нечем.       Пока нечем.       В общем-то, эта история закончилась довольно быстро, и о ней бы никто и не вспоминал, если бы три года спустя в кинотеатрах не вышел фильм. Шутки возобновились, став, кажется, ещё злее, и Микки наконец пустил в ход кулаки. Кому сказать — не поверят, что впервые в колонию для несовершеннолетних он загремел, отмудохав парня двумя годами старше за фразу из девчачьего фильма.       В колонии сначала приходилось нелегко, хотя то, что его татуировка находится в незаметном месте, вызывало у Микки нехуёвое облегчение. Драться бы приходилось куда чаще, если бы идиотская фраза, благодаря которой он, к слову, был не особенно высокого мнения об умственных способностях своего соулмейта (да что уж там, девчонка явно тупа как пробка), находилась на предплечье или шее. Но, к счастью, она скрывалась и обычной майкой.       А вот после колонии жизнь заиграла новыми красками. Теперь на него косились с опаской, а ехидничать на тему бульварной фразы позволяла себе только Мэнди. Микки сначала пытался давать ей затрещины, но махнул рукой. А чуть позже именно она предложила ему заклеивать татуировку широким пластырем, что Микки и сделал, удивившись, как это ему самому не пришло в голову.       Лет до семнадцати он вообще не вылезал из колоний: самый долгий перерыв между ними длился, кажется, дней одиннадцать. На теле появлялись новые татуировки, хотя в глубине души Микки всегда хотел набить слово «отъебись» на собственных костяшках. Но татуировки, составляющие слова или фразы, были запрещены законом, так что бабла за них нужно было отвалить дохера. А дохера у Микки не было, было только нихера.       С тех пор прошло уже немало времени. Успела свалить из родительского дома Мэнди, махнув напоследок рукой: её соулмейтом оказался парень при бабле, решивший показать ей мир. Микки, конечно, послал её напоследок, но вообще-то был рад, что Саус-Сайд не успел затянуть её по уши. Отсюда не выбраться.       На днях она прислала ему очередную открытку — на этот раз из Швейцарии, — и Микки никогда в жизни не признается, что таскает её с собой в заднем кармане джинсов. Она, конечно, потрепалась, но он всегда так делает: до получения новой почти не выпускает из рук предыдущую.       Мэнди повезло.       Именно о ней он и думает, направляясь этим вечером в бар. За пару кварталов останавливается, достаёт сигареты и затягивается, прикрыв глаза от удовольствия. Мало в его жизни осталось удовольствий — секс да сигареты. Хотя секс и то с натяжкой: бабы последние пару лет откровенно лажают.       Он почти успевает докурить сигарету, когда проходящий мимо парень вдруг хмыкает и останавливается. Микки приподнимает брови в ожидании, что тот либо отвалит, либо скажет, какого хера ему надо. Но он всё молчит, и Микки уже открывает рот, чтобы помочь парню справиться с внезапным приступом онемения, когда тот усмехается ещё раз и, закатив глаза, говорит:       — Ты — мой личный сорт героина.       — Ебучий случай, вы ещё не вымерли? — удивляется Микки, отбрасывая окурок, и собирается уже идти дальше, но обращает внимание на лицо парня.       Тот смотрит на Микки так, будто он только что посвятил ему серенаду. Это напрягает, откровенно говоря, особенно учитывая тот факт, что подмышкой начинает жечь.       Ну охуеть теперь. Ему бы съебать отсюда побыстрее, пока он не узнал о себе то, чего знать совсем не хочется.       — Я просто фразу прочитал, — отмирает парень, и Микки хмурится.       — Какого хера ты несёшь?       — У тебя книжный за спиной. В витрине цитата, — терпеливо поясняет тот.       Микки оборачивается.       На всей длинной улице он умудрился остановиться для перекура под витриной, половину которой пересекает фраза без части букв. Микки, может, её бы и не восстановил, если бы она у него в мозгах не отпечаталась.       — Ты, блядь, что делаешь? — возмущается он, когда парень задирает майку.       Раньше надо было сваливать: татуировка со словами «Ебучий случай, вы ещё не вымерли?» — явно не то, что он хочет видеть.       — Я не пидор, — твёрдо заявляет Микки и почти уходит, когда его вдруг хватают за руку и не без ехидства спрашивают:       — Твоя метка реально цитата из дешёвого бабского романчика, головорез?       — Не твоё дело, — огрызается Микки, выдёргивая руку.       — Я Йен, кстати. Йен Галлагер, — представляется парень, не отставая. — Моей старшей сестре никогда не нравилась моя метка, она для меня всегда хотела большего. И, кажется, рада, что я до сих пор никого не встретил. Вот она удивится!       — Один пацан однажды тоже решил, что у меня метка дохера смешная, — будто между делом замечает Микки. — Он учился парой классов старше и был на полторы головы выше, а заканчивал учиться на дому, потому что в школу после нашей драки ходить уже не мог. А я следующие несколько месяцев протусил в колонии.       — Круто!       Микки останавливается и смотрит на него с недоверием. Волосы у него ярко-рыжие, а на усыпанном веснушками лице такое искреннее восхищение, что Микки становится не по себе: он не помнит, чтобы кто-нибудь когда-нибудь так на него смотрел.       — Отъебись, — коротко советует он и идёт дальше.       Йен нагоняет его тут же — чуть ли не вприпрыжку.       — Нам надо узнать друг друга поближе. Значит, смотри: у меня старшие сестра и брат, а ещё младшая сестра и два брата. Отец алкоголик. Мать несколько лет назад нас бросила, сбежав с какой-то необъятной негритянкой, но мы думаем, что вернётся, они всё-таки какие-никакие, а соулмейты с отцом. Я Йен, хотя уже представлялся. А ты? Тебя как зовут?       — Скажу, если отвалишь.       — Лады.       Микки смотрит на него с подозрением, но вздыхает и представляется:       — Микки Милкович.       — Я ещё пиздобол, — сообщает Йен, перестав наконец скакать.       — Я так и подумал.       Микки, кажется, начинает к нему привыкать. И это за пять-то минут! Тот идёт рядом и что-то рассказывает, то и дело забегая вперёд и активно жестикулируя, и Микки даже улыбается. Нет, он и правда забавный. Но Микки всё равно не пидор. То, что он суёт себе в жопу анальные шарики и дилдо, не делает его пидором, правильно?       Подождите, или всё-таки...