Мурчание кота

      «Ну что ты опять развалился на своем диване? А? Нет бы, сходили куда. Как же с тобой скучно».       «Слушай, как тебе вот это платье? М? А вот эта сумочка? Ты меня вообще слушаешь? …Нет, ты что, издеваешься? Да ни один мужик так со своей девушкой не поступает. Скукотища».       «Хочешь, сделаю приятно, м-м? Ну, котик, дава-ай, соглашайся. …В смысле, настроения нет? У тебя пмс, что ли? Тьфу ты, ну и к черту. А еще мужик, называется».       «Слушай, ты вообще натурал или как?»       «Да с тобой только из-за кошечки можно быть. …Это кот? Ай, все вы, мужики, одинаковые».       «Слушай…»       «Знаешь, сладкий…»       «Отстань, и так тошно».       «Скучно».       «Скукотища».       «…»       Джим слегка плывущим взглядом рассматривает парня напротив – неровный загар на лице со следами масла и сажи, легкие морщины на лбу, неровно остриженные и уже заметно засаленные волосы каштанового оттенка, на подбородке пробивается щетина, в сероватой радужке глаз невесело и тускло мерцают рыжеватые пятнышки. Джим смотрит на себя – на свое отражение в зеркале – еще какое-то время, цепляется взглядом то за одно, то за другое, опирается руками о край раковины. Затем наконец со вздохом выпрямляется, стаскивает по очереди замызганные рабочие перчатки, кидает их в раковину, сплевывает на них же. Мх. Слюна желтая, плохой признак. Выпивки на сегодня хватит. А хочется, сука, еще как хочется.       Руки выглядят ничуть не лучше самих перчаток – все в машинном масле, загрубевшие, кое-где стертые, под нестрижеными ногтями черным-черно. Джим переводит взгляд с ладоней на душевую кабинку, морщится слегка, раздевается. Тело местами липкое от пота и все от того же чертового машинного масла. Но фигура глазу приятная – пусть немного не в форме, но тело подтянутое, мышцы кое-где проглядываются. Он наклоняется – и под золотистой кожей на спине рельефно проступает ровный позвоночник.       Да боже мой, какие его годы. Двадцать семь лет мужику, вся жизнь впереди.       А в душе он старик-стариком. А в разуме у него нет возраста.       Джим лезет в душ, включает воду, от ледяных брызг даже не морщится. Настраивает температуру. Теплые струи текут по его телу, капают с волос, попадают в глаза – их приходится смаргивать. Они ручейками бегут по щекам к подбородку, а дальше сливаются с себе подобными – и превращаются в сплошной поток. Белыми шапками по телу скользит пена с каким-то слабым ароматом. А может, аромата нет и вовсе. За белыми шапками вновь потоки воды.       Долго Джим в душе не задерживается, выходит, протирает запотевшее зеркало полотенцем, им же вытирает мокрые и почти что чистые волосы, утыкается в полотенце лицом. Тело ощущает свежесть, но кажется, какие-то следы так и не отмылись.       Какие-то следы уже никогда не отмоются.       Джим обхватывает бедра полотенцем. Думает. Смотрит на валяющуюся на полу грязную рабочую одежду. Снимает полотенце, вешает его на крючок, вытаскивает из корзины для белья поношенные штаны да некогда белую футболку, рассматривает, надевает. Выходит в таком вот обличии в коридор. Тишина. Но стоит лишь достать из буфета на кухне пакет с сухим кормом, как где-то неподалеку раздается тоненькое писклявое «миу!», а потом черно-белый ураганчик буквально вылетает из-за угла и резко тормозит пред ногами Джима.       Мужчина не сдерживает легкой улыбки, присаживается на корточки, насыпает в миску немного корма, в соседнюю плошку наливает комнатной температуры молока, ласково треплет котейку по загривку.       – Кушай, Максюха. Не пищи, а кушай.       И Макс кушает, грызет корм, роняет обратно в миску, подбирает, облизывается, да еще и мурчать умудряется – что за существо.       Джим поднимается, убирает на место корм, наблюдает за котенком – а у того хвостик так и ходит из стороны в сторону. Доволен, видать.       Да, на улице он бы такой роскоши не увидел. Да и вообще, может, мало что в своей жизни успел бы увидеть. Он совсем крошкой был, когда Джим, по просьбе знакомого, явился присмотреть себе котенка из уличного выводка. Много их там было, всяких разных. Джим стоял в сторонке, рассматривал их. Питомца заводить он как-то никогда особо не собирался, да и сейчас смотрел на все это дело без какого-то особого интереса. Однако, как это часто бывает, малой выбрал его сам. Счел, видать, Джима подходящим для себя человеком, а потому выбрался из кучи-малы своих братьев и сестер и заковылял уверенно к мужчине, еще полуслепенький, с совсем короткой шерсткой. Ковыляет – и пищит. Джим присел перед ним, протянул руку, а тот сразу уткнулся и давай ласкаться – как тут устоишь? Пришлось брать. Не взял бы – никогда б потом, наверное, себя не простил. А тут и имя как-то сразу на ум пришло.       В доме Макс освоился сразу. Попищал, все углы обнюхал, по дивану попрыгал, под боком у нового хозяина устроился. Проблем с ним никаких не было. Да и очередная девушка Джима – ну, та, у которой на шерсть аллергия была – все равно уже свои вещички собирала. В общем, устроилось оно все как нельзя кстати. Так и прожили они под одной крышей уже – сколько там? – месяца два-три, или что-то вроде.       …Джим наблюдает. Затем присаживается на диван в соседней комнате, по привычке включает телевизор на низкой громкости, но не смотрит в экран, а листает, например, какую-нибудь газету или же просто размышляет о прошедшем дне и в целом – о жизни. В этот раз он, правда, вспоминает, что неплохо бы подстричь ногти, к чему, собственно, и приступает.       Дело сделано. Короткое «мряу» предвещает появление на диване Макса, мгновение – и он запрыгивает на колени Джима, поскальзывается, цепляется коготками, подтягивается, шатается. Джим усмехается, протягивает руку, котенок тут же нападает на нее, кусает не сильно, тут же зализывает маленьким шершавым язычком свой «кусь», молотит руку задними лапками со втянутыми коготками. Джим смеется – запястью щекотно. Так нежно. А Максюха уже знай себе лижет хозяйскую ладонь – и плевать ему на въевшиеся в кожу пятна сажи, на вечный едва уловимый запах машинного масла и резины.       При взгляде на это существо глаза Джима, кажется, становятся в разы теплее, рыжие пятнышки в них светятся ярче. Он ласково треплет котенка, чешет его за ушком, прихватывает за мягкую белую лапку. А потом и вовсе берет на руки, притягивает ближе к себе. Макс всеми четырьмя упирается в Джима, но от мягкого поцелуя в черно-белый лоб весь вдруг как-то расслабляется, успокаивается, обмякает. Эдакая шерстяная тряпочка – делай с ней что хочешь, только не обижай.       Джим улыбается, всматривается в кошачью мордочку. Где-то на фоне неясным гулом звучит программа новостей – но что ему до мирских забот? Чего стоят все эти события по сравнению с его котенком? В чем их смысл, их важность?       Улыбка Джима становится вскоре задумчивой, потом и вовсе слегка блекнет. В оливково-карих глазах Макса он видит едва уловимое нечто, что-то, что повергает его в задумчивость. Там, в самой глубине кошачьих глаз он видит… тоску и печаль. Но откуда? Откуда там быть таким эмоциям, таким чувствам?       Тут он замечает наконец мокрые дорожки, бегущие от уголков глаз к подбородку котенка. Шерстка на его щеках слегка свалялась и подсохла торчащими белыми прядками, а под глазками уже скапливается новая порция влаги.       – Что с тобой? – с тихим удивлением произносит Джим. – Что тревожит тебя, маленький кот?       На эти его слова Макс лишь тихонько сопит и оглушительно чихает, а затем облизывает свой мокрый розовый нос. Капельки влаги оседают на его белых усах, и Джим мягким движением пальцев убирает их прочь. А потом снова смотрит в эти большие доверчивые глаза – не показалось ли? Да нет, похоже, не показалось. Может, заболел малой? Ну, уж это вряд ли.       – Что ж с тобой такое, – произносит мужчина, но уже больше сам для себя, потому что действительно удивлен.       Он снова целует котенка, пальцем мягко и осторожно прочищает ему глазки – Макс жмурится, дергает усами, но сидит спокойно – затем опускает его на диван рядом с собой, гасит телевизор, по которому крутят повтор очередного никчемного шоу. Завтра ему вновь на работу, а потому стоит лечь пораньше.       И он ложится, вытягивается вдоль дивана, голову привычно устраивает на подлокотнике – шея, небось, опять затечет, но уж не привыкать – гасит торшер на соседней тумбочке, упирается взглядом в едва различимый в темноте потолок, который время от времени озаряется желтоватым светом фар от проезжающих во дворе машин.       Опять тишина. А потом рядом слышится тихое сопение – Макс старательно карабкается на хозяина, топчется у него на груди, утыкается усатой мордочкой в щеку и в шею, прикусывает все еще слегка влажные каштановые волосы, затем наконец устраивается, сворачивается клубочком, мягкой лапкой упирается куда-то в колючий подбородок мужчины, заводит свою мурчащую колыбельную. И Джим понимает, что теперь сможет засыпать только при таких условиях, только так – и никак иначе. Он прислушивается к мурчанию кота, какое-то время еще смотрит в потолок, затем все же сдается, закрывает глаза. Думать сегодня ни о чем особо не хочется. Хочется только ощущать этот теплый, мерно посапывающий комок на своей груди, чувствовать, как его живое тепло проникает куда-то внутрь, за ребра, и как это тепло согревает душу. Слабенько, но согревает.       Душу скучного, древнего, ленивого мыслителя.       Душу человека простого и свободного.       Душу человека, ценящего мирские радости, уют и покой.       Душу, в которой под слоем сажи и маслянистой пленки скрывается нечто чистое и свежее, как морской бриз.