Очищение

Отец Франциск вошёл в свои покои, чересчур сильно хлопнув дверью. О, он сегодня не только без ужина останется. Ему хорошо бы ещё и поспать на полу. Чтобы вспомнить, кто он. Чтобы вспомнить, чему принадлежит его жизнь. Чтобы вспомнить, кому он служит. Он. Служит. Как он посмел сомневаться в щедрости и справедливости Дарителя? Как он посмел забыть о смирении и терпении? — Кто расстроил моего пирожочка? — раздался голос от его рабочего стола. — Пожалуйста, Мастер. Мне нужна минута тишины. Минута! Мужчина зло ударил кулаком по стене, фыркнул то ли от боли, то ли от злости и раздражённо зашагал по комнате. Терпение и смирение. Нет, он не будет указывать на любого просто потому, что на него давят. Нет, он не будет выбирать любого потому, что «кого бы он ни выбрал, это будет выбор Дарителя». Он — не Бог. Он ему служит. Терпение и смирение. Нужно ждать. — Как вы нашли меня, Мастер? — Ты же знаешь, Цисси, я выпросил тебя у Палача. — Да, это я знаю, но… Как вы поняли, что я — это я? — Ну и вопросы ты задаёшь, Франциск. Я пришёл на одну из пыток и увидел тебя за работой. Ты неподражаем, пирожок, ты же знаешь. Превосходнее тебя только я. — Знаю. — Мужчина наконец перестал вышагивать по комнате, замер. — Но это звучит как-то просто. — Звучит — да. — То есть это нормально, что я так долго не могу найти ученика? В комнате воцарилась тишина. Франциск слышал только своё сбитое дыхание и тихое потрескивание свечей. — Нет, не особо, — после минуты раздумий всё же выдал бывший учитель. — Спасибо за поддержку, Мастер. — А тебе разве нужна поддержка? — Мне нужен совет. — Хочешь совет? Сходи посмотри на Очищение. Сегодня ведь оно проводится, верно? — Что я там не видел? — раздражённо рыкнул Франциск, подошёл к столу. — Смени тон, юноша! — Ваш совет бесполезен, Мастер! — Франциск старался заставить себя не злиться, но давалось это с трудом. Слишком много давления. Слишком много чужих ожиданий. Так ещё и бывший учитель, человек, который знает и понимает его, как никто другой — советует какой-то бред. Чем ему поможет созерцание лишения Дара? Когда Одарённого избавляют от Дара, он становится Бедным. Он отправляется в обычную жизнь. Он больше не может колдовать, но зато он может стать ремесленником или торговцем, солдатом или лекарем. Только вот почему-то все в основном становятся сумасшедшими или нищими. Франциск боялся даже представить, каково это: лишиться самого светлого, самого великого, что в тебе есть. Франциск не любил на это смотреть. — Я советую тебе развеяться и довериться воле Дарителя, а ты — неблагодарный мальчишка! Ты ведёшь себя просто бессовестно, пирожок! — Да почему?! Потому что не хочу прислушаться к вашему идиотскому совету? — Он не идиотский. Я знаю, что тебе нужно. Я в жизни больше твоего понимаю. — Наверное, именно поэтому вы мертвы?! — Мужчина хлопнул стопкой бумаг прямо перед позолоченным бюстом бывшего учителя, который так любил читать нотации. — Это очень грубо, молодой человек! — Нет. Грубо вот это. — Франциск быстро накинул на бюст плотное бархатное покрывало, заговорённое заглушать все звуки. Облегчённо выдохнул и опустился в любимое кресло. Ти-ши-на. Ну вот, к количеству сегодняшних прегрешений можно добавить ещё и гнев. Завтра он извинится перед учителем, скорее всего даже позволит полюбоваться на бывшего ученика, стоящего на коленях, но только завтра. Франциск устало запрокинул голову и уставился в потолок, по которому плясали тени от свечей. Может, он просто слеп? Может, он просто не видит знаков, которые подаёт ему Даритель? — Чистейший! Прошу прощения! Это срочно! Чистейший! — В дверь кто-то колотил с такой силой, что она бы наверняка слетела с петель, если бы не была укреплена магией. Они все издеваются, что ли? Франциск открыл, не поднимаясь с кресла, лишь слегка шевельнув рукой. Лень в копилочку грехов. Даритель милосердный, что ж сегодня за день такой? На пороге его покоев стоял раскрасневшийся, запыхавшийся Викентий, один из учеников брата Адриана. — Там, в Зале Избавления… Без вас никак! Он забирает Дар у учителя, Чистейший! Кто? Как кто-то может забрать Дар у Палача? Это под силу разве что самому Великому Избавителю или… Франциск рывком поднялся и широким шагом последовал за Викентием, который почти бежал. *** Ярко-белая от переполняющего её света Сфера бешено крутилась вокруг своей оси. Брат Адриан безвольно висел в руках поддерживающего его Теодора, не в силах оторвать ладоней от лба мальчишки, вытянутого на цепи. Мальчику неслабо досталось плетью, и сама поза была довольно болезненной, но ребёнок счастливо, сыто улыбался и смотрел куда-то сквозь людей. Франциск задумчиво хмыкнул и закрыл глаза. Во тьме пульсировали сферы света. Небольшой шарик совсем рядом с ним — Викентий; второй небольшой, чуть подальше и потемнее — Теодор; две сферы побольше, связанные нитью, будто один клубок пряжи разматывают и наматывают на другой, — Адриан и мальчишка. Великий напрягся, сконцентрировался и усилием воли остановил процесс. — Отдай обратно всё, что забрал, — глухо велел он, не открывая глаз. — А теперь отпусти его. Палач рухнул в руки учеников, а Франциск принялся рассматривать мальчишку. Кажется, тот сам не до конца понимал, что только что сделал. — Вы не можете забрать его у меня, — испуганно прошептал ребёнок. — О, я очень даже могу. Но не буду. Зачем так утруждаться, если можно тебя просто сжечь. Ты разве не знаешь? Если Орден не может лишить кого-то Дара, он имеет право сжечь его на ритуальном костре Очищения и таким образом принести жертву Дарителю. Красивые голубые глаза мгновенно наполнились слезами. Мальчик задрожал всем телом, судорожно цепляясь пальцами за цепь, как будто она могла спасти его от костра. Чистейший наклонил голову, изучая контуры натянутых мышц, привстал на носки и быстрым движением открыл кандалы на руках мальчика. Тот сразу же рухнул на колени, сдавленно всхлипнул. — Пожалуйста, не убивайте меня. Оно само… Я не хотел. — Чего именно ты не хотел? Франциск смотрел на мальчика сверху вниз. Внутри зарождалась пугающая уверенность, что он хочет увидеть эту картину ещё хотя бы раз. Это он. Это. Он. — Я не хотел забирать Дар у этого Избавителя. Но я также не хотел отдавать свой, и поэтому… — Если ты не хотел отдавать свой Дар, зачем ты его осквернял? — Я не осквернял. — Ну уж вряд ли ты бы здесь оказался просто так. Встань. Мальчик поднялся, несмело глянул на Чистейшего. Они встретились взглядами. По позвоночнику Франциска пробежал лёгкий холодок. Ему и знаки никакие не нужны. Он бы его в толпе узнал из тысячи. Не смотря на Сферу. Не видя силу его Дара. Узнал бы. Это он. — Имя? — Риккард. — Я должен подумать, что с тобой делать, Риккард, — он повернулся к Теодору и Викентию, которые уже отвели учителя в лазарет и вернулись. — В темницу его. В одиночную. Подальше от кого-либо. *** Франциск рывком стянул покрывало с бюста, одновременно красиво опускаясь на колени недалеко от стола, так, чтобы бывшему учителю было хорошо видно. Франциску не нужно было выпрашивать прощение или объясняться, достаточно было только этого. Он слегка наклонил голову и завёл руки за спину. Никто больше не видел его таким. Никому больше он бы этого не позволил. — Ты будешь вечность страдать в Чистилище, — обиженно проворчал Мастер. — Великий Избавитель не может попасть в Чистилище. Только в Царство Дарителя. Или в позолоченный бюст самого себя. Вы мне, кстати, когда-нибудь расскажете, как вы это провернули? — Когда мне покажется, что ты это достаточно заслужил. Скорее всего перед самой твоей смертью. — Это так великодушно, Мастер, — Франциск позволил себе сарказм, потому что слышал — учитель не сердится. — Не подлизывайся. Или ты издеваешься надо мной? — Я делаю и то, и другое одновременно. — Ты сильно впечатлён чем-то, Цисси. На тебе лица нет. Расскажешь мне, что случилось, пока я страдал во тьме и забвении целую вечность? Франциск знал эти интонации. Так мягко, заигрывающе Мастер говорил, когда любовался им. Значит, точно не сердится. Ладно, можно ещё немного постоять — тем более что это расслабляет и собирает мысли в кучу. — Не драматизируйте, Мастер, меня не было от силы час. И за это время я, кажется, нашёл его. — Серьёзно? Видишь, нужно было только развеяться. Отец Фердинанд ерунды не посоветует! Ты нашёл его в Очистительной? Только не говори, что это кто-то из учеников Адриана! — Хуже. — Что может быть хуже? — Это Осквернитель. — О, — Учитель мягко засмеялся, и Франциск почти видел, как он слегка закидывает голову назад и прикрывает рот ладонью. — Да уж, я всегда знал, что твои вкусы ещё извращённее моих, пирожок. — Мастер, он чуть не высосал самого Палача подчистую. — Франциск поднялся, провёл ладонями по коленям, снимая напряжение. — А ещё он может очищать Сферу Дара. Болью. Своей. — Ого. Как же он попался в таком случае? — Полагаю, его подставил учитель. Когда понял, что не справляется с мелким. — Мелким? — Ему шестнадцать. — Да ладно. Я хочу его увидеть! Франциск устало опустился в любимое кресло, закрыл лицо руками. «Я тоже, тоже хочу увидеть его снова», — мелькнула совсем уж неуместная мысль. — Сможете видеть его каждый день, а ещё я возьму вас с собой в пыточную и даже выполню пару ваших пожеланий, если подскажете мне способ, как забрать его себе в ученики. Позолоченный бюст не выражал ничего. На лице бывшего учителя застыло выражение просветлённости — видимо, по представлению скульптора такое должен иметь каждый Чистейший. На самом деле отец Фердинанд обычно выглядел просветлённым разве что после оргазма, но вряд ли скульптор мог это когда-либо лицезреть — видимо, додумал. Франциск знал, что учитель сейчас саркастически ухмыляется, довольный тем, что и как ему предложили. — Вот умеешь ты условия ставить, Цисси. Ладно, есть один способ. Называется вэ-вэ-и. — Это что, зашифрованный номер статьи Кодекса? Пятьсот пятьдесят первая? Пятьдесят шестая? Я не помню наизусть весь Кодекс, Мастер. — Мог бы и выучить. Ладно, этого там всё равно нет. Это не номер статьи, это сокращение от «Воля Великого Избавителя». — Вы клоните к тому, что я могу взять его в ученики просто потому что хочу? — Я ни к чему не клоню. Я говорю прямо. Можешь. Действительно, у отца Фердинанда всегда всё было просто. Он получал всё, что хотел. А что не получал — брал силой. Очень красиво брал. Франциск мечтал когда-нибудь научиться так же. — Сомневаюсь, что брату Адриану это понравится. — О, ему точно это не понравится, мой юный друг. Потому что именно этим способом я воспользовался, когда забирал тебя у него. — Я думал, он меня просто отдал. Я ему был не сильно нужен. — Франц, ты себя видел? Такой горячий пирожок, как ты, нужен любому. Я пригрозил, что выкину Адриана из Ордена, если он тебя не отдаст. Я бы нашёл повод. Ты же сам знаешь: абсолютно белых магов не существует, все мы сероватые. — Дьявол, так нельзя! — Дай себе по губам за сквернословие, пожалуйста. Франциск покорно шлёпнул себя ладонью по рту. Действительно, совсем забылся. — Сильнее, Цисси, я же слышу, что тебе не больно. Франциск ударил сильнее, тихо скрипнул зубами. Сам виноват. Совсем потерял контроль над собой. Это усталость? Или этот мальчишка? Или всё вместе? — Так-то. Продолжим. Все мы изредка пользуемся своим положением, Франциск. Ты слишком строг к себе в этом смысле. Можешь же ты один раз позволить себе получить то, что хочешь. — Мастер, одно дело — забрать чужого ученика. И совсем другое — взять в ученики Осквернителя. Что скажет Орден? — Слушай, ты же у меня пирожочек не только горячий, но и талантливый. Убеди всех, что ты его воспитаешь. — Как мне его воспитать? Я его даже наказать толком не смогу! Голодом его морить? Запирать в чулане постоянно? Это всё бесполезно, вы же понимаете. А в воспитание без наказаний Орден точно не поверит. Да вы сами в него не верите! — А ты веришь? — Если с самого детства воспитывать так, то да, верю. Но тут явно не тот случай. — Почему это? — Да потому, что дар развивается постепенно. И эта фишка с болью скорее всего появилась недавно, как защита. — Ну, не знаю. Может, ты и прав. Возьми да спроси в таком случае, пирожок. — У кого? У его бывшего учителя? Да его сейчас днём с огнём не сыщешь. — У него самого, Цисси! У мальчика. — Так он мне правду и скажет. — Ты найдёшь к нему подход, я уверен. Вот за это Франциск любил своего учителя больше всего. Он всегда верил в своего ученика. Даже когда ученик вёл себя разочаровывающе и безрассудно. Даже когда сам ученик был уверен в своей бестолковости. Даже после смерти.