Блэкаут

Когда у Накаджимы Ацуши выдается плохой день, он редко подает вид. Ацуши всегда широко улыбается коллегам в офисе Вооруженного Детективного Агентства. Ацуши всегда внимательно выслушивает, если у кого-то проблемы. И Ацуши никогда-никогда не ноет, даже если на душе беспощадно скребут черные кошки. Это уже потом, после работы, распрощавшись со всеми и пожелав всем хорошего вечера, он наконец позволит себе уйти с головой в омут мрачных мыслей. Расслабит уставшие от вечной улыбки мышцы лица, в одиночестве прогуливаясь по ночному парку, где можно выпустить на волю всю темноту, что обычно прячется глубоко внутри за тысячей прочных замков. Обычно ноги тащат его на окраину Йокогамы один или два раза в месяц, да и то, когда наваливается много неприятностей. Правда, сегодня – Ацуши даже проверил по календарю – это был уже девятый вечер подряд. Не самый хороший знак, но ничего не поделать. В этом мрачноватом парке, который так полюбился Ацуши, почти нет фонарей и иллюминации. Словно островок первобытной природы посреди каменных джунглей, где тигриный рык сливается с гулом машин, а теперь свободно раскатывается по пустым аллеям. Здесь почти всегда безлюдно. Да и редкие прохожие в темноте выглядят все, как один: черные безликие силуэты, которые кажутся призраками, сопровождающими Ацуши в каждом его воспоминании. Одного из таких призраков он заметил на скамейке прямо под дрожащим фонарем. Худощавая, неподвижная фигура, будто статуя, выточенная из темного мрамора. Ацуши так и прошел бы мимо, но в последний момент зачем-то бросил в сторону призрака беглый взгляд. И тут же пожалел об этом. Потому что в ответ на него посмотрело что-то, что было еще темнее черных силуэтов деревьев и мрака полузаросших троп. Беспросветно черные глаза Рюноске Акутагавы. Ацуши даже не хотел знать, что занесло бешеного пса Портовой Мафии в этот час на самую окраину города. Единственное, что ему хотелось сделать, так это попросить Акутагаву хотя бы раз оставить его в покое. Хотя бы раз не лезть с ним в драку, хотя бы один-единственный разочек засунуть подальше свою ненависть и не делать этот проклятый день еще хуже, чем он был до этого. Ацуши много что хотел сказать. Однако прежде, чем он успел открыть рот, Акутагава скрестил руки на груди и мрачно заявил: – Давай просто сделаем вид, что мы друг друга не знаем. А потом отвернулся куда-то в сторону, демонстрируя всем видом, что ему нет совершенно никакого дела до идущего мимо тигра. Будь это сказано с привычной ненавистью, Ацуши, наверное, так бы и поступил: ушел бы поспешно прочь, благодаря судьбу и карму за счастливое (и быстрое) окончание злополучной встречи. Но в этот раз тон Акутагавы не был злым. Голос мафиози звучал скорее устало, хотя и по-прежнему не особенно дружелюбно. Но даже этого хватило, чтобы заставить Ацуши подойти на несколько шагов ближе. – Что-то случилось? – спросил он. – А тебе-то какое дело, – раздраженно отозвался Акутагава, не поднимая головы. Ацуши вздохнул. Он все еще не мог понять, почему Акутагава огрызается на любые попытки быть с ним вежливым. – Я просто спрашиваю. Акутагава пожал плечами. – Тогда я просто отвечу, что все хорошо, – прохладное выражение его лица не изменилось. По какой-то странной причине Ацуши не нашелся с ответом. Вместо этого он продолжил машинально разглядывать лицо Акутагавы, которое даже в тусклом фонарном свете отливало сероватой белизной. Теперь он отчетливо видел несколько свежих ссадин, и еще большой синяк, который затемнял его скулу и перекидывался на припухшее веко. Прошло уже пять месяцев и две недели с тех пор, как они заключили сделку. Уже пять месяцев и две недели Акутагава отказывался убивать, неукоснительно соблюдая условия договора. А это означало, их смертельная дуэль должна была состояться ровно через две недели. – Чего уставился? – голос Акутагавы быстро вырвал его из раздумий, – Либо садись, либо иди, куда шел. Первым порывом Ацуши было и вправду уйти, не оборачиваясь, воспользовавшись вторым шансом сбежать. Но вместо этого, вопреки собственной логике и наперекор инстинкту самосохранения, он сделал еще шаг и осторожно уселся на скамейку рядом с Акутагавой, стараясь ненароком не прищемить ткань его черного плаща. – И убери это со своего лица. – Ты это о чем? – Ацуши повернулся в сторону собеседника. – Улыбка, – пояснил Акутагава. В подтверждение своих слов мафиози бесцеремонно ткнул пальцем прямо в щеку тигра. Ацуши инстинктивно отдернулся. – Что не так с моей улыбкой? – Как будто я не видел, с каким недовольным ебалом ты сюда шел, – Акутагава снова говорил с легким раздражением, – Будешь в своем агентстве притворяться. Передо мной – не надо. По правде говоря, до этого момента Ацуши даже не чувствовал, что улыбается. Улыбка стала для него безусловным рефлексом в присутствии других людей, и даже сейчас было как-то непривычно опускать уголки губ, зная, что на него смотрят. – С улыбкой проще, – пожал он плечами. Вот уже пять месяцев и две недели эта приклеенная улыбка, этот оборонительный жест от излишних расспросов, не сходит с его лица. Коллегам в офисе ведь совершенно незачем знать, что почти каждую ночь он просыпается в холодном поту, в очередной раз отчетливо видя во сне их грядущую смертельную битву с Акутагавой. И что каждое утро после звонка будильника он с ужасом смотрит на календарь, наблюдая, как неизбежно и неумолимо подкрадывается та самая черная дата. Ацуши не боится, что Акутагава может его убить. В своих снах он никогда не видит собственную смерть – наверное, быть на волосок от гибели стало для него слишком привычным, чтобы превратиться в сюжет для ночного кошмара. Нет, Ацуши никогда не умирает во сне. Умирает Акутагава. – Конечно, проще, – сказал Акутагава с ухмылкой и отвернулся обратно, – Проще быть похожим на идиота. Почему-то это прозвучало совсем не обидно. Четырнадцать дней. Всего четырнадцать гребаных дней до их дуэли, а мафиози ведет себя так, будто и не было вовсе никакой сделки. Наверняка он с нетерпением ждет их драки, вздохнул про себя Ацуши. А сейчас просто делает вид, что не мечтает о скорой расправе над ненавистным тигром. – Послушай, Акутагава… Фонарь, который и до того горел неровным светом, резко погас. Это было похоже на внезапное погружение в черную воду: темнота была плотной, вязкой, настолько густой, что, казалось, если протянуть руку, пальцы мгновенно увязнут в ее бархатной текстуре. Ацуши никогда не любил темноту. Наверное, всему виной воспоминания из детства – мрачные, затхлые подвалы, в которых его порой бросали на несколько суток, шорохи голодных крыс в глубине черных коридоров, и ожидание, ожидание, бесконечное течение времени в глубине нескончаемого мрака. – Ну вот, – выговорил он, судорожно мигая ресницами в попытке поймать свет, – Теперь ничего не видно. Попытки посмотреть по сторонам тоже оказались неудачными. Только небо едва подсвечивалось слабым холодным светом, но за верхушками деревьев был виден лишь маленький его клочок. Ацуши снова повернулся наугад куда-то в сторону Акутагавы и сказал: – Похоже, во всем городе отключили свет. Акутагава не отвечал. На секунду в голову Ацуши пришла дикая мысль: что, если безумный мафиози решит его убить прямо сейчас, в темноте, воспользовавшись моментом, когда он совершенно беззащитен? Одна секунда – и Ацуши даже не успеет пискнуть, прежде чем Расемон превратит его тело в подушку для иголок. Рядом с ним раздался короткий шорох. Руки Ацуши инстинктивно дернулись в сторону в зверином оборонительном жесте. Заостренные когти тигра вырвались наружу, прочертили полосы сквозь пустой воздух и сжались, цепко захватывая неподвижное препятствие у них на пути. – Тигр, – незамедлительно раздался голос мафиози, – Ты чего? Между тигриных когтей оказалось намертво зажато чужое плечо. Несмотря на опасную близость от бритвенных лезвий, рука Акутагавы даже не напряглась. «Он ни капельки меня не испугался», мелькнула в голове Ацуши короткая мысль, пока подушечки нечеловеческих лап ощущали под собой прохладную и гладкую ткань черного плаща. – Извини, – поспешно сказал он, выпуская на волю плечо Акутагавы. Мысленно он уже ругал себя за свою глупую подозрительность. – Что, темноты испугался? – короткая усмешка на фоне полной тишины. – Прости, – еще раз выговорил Ацуши, чувствуя, как щекам приливает кровь, – Просто… в последнее время много всего навалилось. Глупое оправдание, но он ничего не мог с собой поделать – все его красноречие будто испарилось, ровно как и талант держать язык за зубами. – Мне просто показалось, что что-то движется прямо на меня, и я хотел проверить, что там ничего нет, а там оказался ты. И все как-то слишком быстро произошло, я даже не успел ничего понять, прежде чем… – Да тихо ты. Ацуши растерянно умолк. На языке все еще висели сотни неозвученных слов, его глупая привычка бесконечно тараторить от страха или смущения. Молодец, Ацуши, думал он. Теперь у Акутагавы есть веская причина поднять его на смех. Он уже живо представлял себе грядущее фиаско: как мафиози называет его трусом, сопляком, слабаком, нытиком, или еще хуже – просто встает и уходит, не желая выслушивать жалобы ненавистного тигра. – Заткнись хоть на секунду, тигр, – произнес еще раз Акутагава, чей профиль теперь был вполне различим в свечении ночного небосвода, – Заткнись и послушай темноту. Ацуши видел, как Акутагава откидывается спиной назад и слегка запрокидывает голову, будто бы подставляя лицо под солнце. Только никакого солнца тут не было. Была тишина, ночь, и прохладный воздух. Молчание было для Ацуши таким же непривычным, как и долгое отсутствие улыбки. Он привык говорить. Много говорить. Ему всегда казалось, что молчание – это какая-то неловкая пустота, которую обязательно нужно заполнить словами, потому что иначе получается странно, неудобно и даже стыдно. Разговор был вторым барьером, за которым Ацуши мог безнаказанно прятать своих внутренних демонов, а чертов Акутагава заставил убрать и его. Зато теперь, осторожно проникая в полуночный вакуум, его обострившийся слух улавливал новые звуки, которые делали одушевленным даже непроницаемый мрак. Он слышал дыхание Акутагавы. Слышал стук собственного пульса, выбивающего в голове беспокойный ритм. Он не знал, сколько времени они просидели вот так, в тишине, каждый думая о своем. Единственное, в чем он был уверен – так это в том, что с каждой ушедшей минутой частичка тревоги покидала его напряженное тело, уступая место странному гипнотическому спокойствию. Было что-то правильное в этой странной ночи, что-то давно утерянное и найденное вновь, что заставляло его забыть о времени, оставаясь привязанным к одному лишь неуловимому моменту. Когда два человека, одному из которых суждено умереть через две недели, сидят бок о бок на старенькой скамейке в парке. Когда тот, кто вечно прячет свое истинное лицо перед друзьями, снимает маску перед врагом. Когда враг оказывается тем, кого больше всего на свете хочется спасти. Устремленный в пустоту взгляд Акутагавы, который Ацуши всегда считал бездушным, теперь как зеркало отражал ночной небосвод. «Он ведь такой же, как и это небо», пришла в голову спонтанная мысль, «Кажется темным-темным, холодным, мертвым, а если присмотреться – внутри тысячи живых звезд». Бесконечная чернота, в которой скрываются планеты, созвездия и галактики, который излучают самый яркий, ослепительный свет, который по иронии судьбы надежно скрыт от несовершенного человеческого глаза. Вот только настоящая вселенная бесконечна, мрачно подумал Ацуши. А внутри этой песочные часы, неумолимо отсчитывающие оставшиеся им четырнадцать дней. – О чем задумался, тигр? Ацуши немного вздрогнул от непривычно громкого голоса. Как ведро холодной воды, возвращающее их обоих из зачарованного гипноза в прозаическую реальность. Его рассеянный взгляд еще раз скользнул по освещенному стальной луной лицу Акутагавы, а потом опустился вниз, под ноги. Если бы только слова могли передать все то, что было у него в голове. – Не хочу с тобой драться, – выпалил он на одном дыхании, не поднимая глаз. Ацуши всегда был уверен, что Акутагава вообще не умеет смеяться. Однако странные сиплые выдохи, которые последовали за его фразой, определенно напоминали сдавленный, жутковатый смех, который Ацуши никогда прежде не слышал из уст мафиози. Тело Акутагавы изогнулось в сдавленном приступе удушья, пока воздух, со свистом выходящий из слабых легких, превращался в сухой, нездоровый кашель. Когда Акутагава снова распрямился, все еще сдерживая судорожные хрипы, Ацуши сразу понял, что что-то в нем изменилось. Рука привычным жестом прикрывала нижнюю часть лица наподобие живой медицинской маски. А прямо над ней были глаза – две черные дыры, матовые, пустые, будто бы поглощающие все остатки света вокруг. – А я сегодня убил пять человек, – ладонь скользнула вниз, обнажая смутную улыбку на лице мафиози. Даже не улыбку – слегка изогнутый разрез губ, подернутый легким безумием, грубовато наклеенный на прохладное, безразличное лицо. – Но как же наш договор? – Ацуши чувствовал, как по его позвоночнику поднимается легкий холодок, и ночной воздух был тут абсолютно ни при чем. – Я не хотел, чтобы так произошло, – Акутагава будто бы специально посмотрел чуть вверх, демонстрируя Ацуши все еще свежие увечья на бледном лице, – Некоторые люди просто не оставляют выбора. Вся магия вечера неумолимо разваливалась на куски – так же, как и что-то внутри Ацуши, неприятно покалывающее изнутри острыми осколками. Вселенная вокруг них теперь казалась холодной, враждебной, и тигру вдруг остро захотелось снова увидеть хоть маленький кусочек света, однако со всех сторон наступала плотная, однородная темнота. – Ты хоть что-нибудь понял? – задал вопрос Ацуши, хоть и знал, что звучит очень глупо, – Понял что-нибудь, пока не убивал? – Оо, – ответил Акутагава. Безумная нотка вплеталась в его вечно холодный, отстраненный голос, который Ацуши бесчисленное количество раз слышал в своих ночных кошмарах, – Разумеется. Мафиози вдруг резко поднялся на ноги. – Пошли. Я покажу тебе. Ни говоря больше ни слова, он направился куда-то в сторону, даже не оборачиваясь в сторону оторопелого тигра. – Эй, ты куда? – спросил Ацуши. Он тоже вскочил со скамьи и бросился за тонким силуэтом, который с каждым шагом все глубже утопал в черном бархате. Выходка Акутагавы была настолько странной, что Ацуши не раздумывая бросился с головой в самую гущу черноты, даже не отдавая себе отчета в том, что снова рискует пробудить свою самую главную фобию. Звуки чужих движений служили ориентиром, за которым он следовал сквозь слепой мрак, периодически спотыкаясь и врезаясь в невидимые препятствия. Темно, темно, слишком темно. Прямо как там, в подвалах, откуда Ацуши часами пытался найти выход, но безуспешно, и в итоге просто зажимался в угол, обнимая тощие колени и ждал, ждал, когда же наконец услышит в темноте звук приближающихся шагов. Но вокруг была тишина. – Акутагава?... Ацуши замер, растерянно оглядываясь по сторонам. – Расемон. На секунду тигру показалось, что вся вселенная вокруг него вспыхнула смертоносным красным светом. Инфернальные ленты со всех сторон вцепились в его тело железными тисками, опутывая, словно клубок изголодавшихся змей. Его ноги оторвались от земли, и он завис в воздухе, не имея ни малейшей возможности пошевелиться. – Я нарушил договор, – прозвучал впереди знакомый холодный голос, – А значит, наша сделка отменяется. Свечение Расемона пульсировало, то разгоралось огнем из преисподней, то вновь сливалось с черным фоном, будто живой организм, чей нездоровый пульс Ацуши мог явственно различить на собственной коже. Угловатую фигуру Акутагавы очертил зловещий алый контур. В кромешной темноте, стоя среди алых смертоносных всполохов и скрежета искажающегося пространства, он был похож на квинтэссенцию зла, на истинного дьявола, извергающего адское пламя сверхновой звезды. – А раз нет никакой сделки, – продолжил он, приближаясь, – То мне совсем необязательно ждать еще две недели, чтобы тебя убить. Будто бы получив невербальный приказ, адские ленты стиснулись, вдавились в плоть, обхватили ребра настолько сильно, что Ацуши принялся судорожно хватать ртом воздух. Акутагава подошел к нему вплотную. Угольные глаза были так близко, что Ацуши мог видеть в их глянцевой поверхности отражение собственного обезображенного эмоциями лица. Ацуши не верил. Он смотрел на Акутагаву, на этого худощавого демона с бледным лицом, окруженного кровавым нимбом, и не верил. «Неужели все было зря?», думал он, вглядываясь в бесконечную черноту расширенных зрачков, напротив. «Неужели весь путь, что они прошли, все их разговоры, все их драки и примирения, даже эти несколько странных часов в парке, неужели все это – было совершенно напрасно?» Одна из черных гадюк обернулась вокруг его горла наподобие удавки. – Ну и что, – Акутагава скучающим жестом положил руки в карманы, – Ты хоть собираешься драться? Ацуши слышал, как его инстинкты бешено воют, призывая сопротивляться, но почему-то не делал абсолютно ничего для своего спасения. Он должен был броситься в битву, должен был вырваться, попытаться нанести удар, но вместо этого безвольно висел на нитях Расемона, как обездвиженная добыча паука. И вновь, как и в тех надоедливых снах, что преследовали его каждую ночь, Ацуши парадоксально не чувствовал страха. Зато ему было обидно. Безумно досадно и обидно, до горечи во рту и до непрошеных брызг на ресницах. – Вот зачем тебе надо было все портить? – задал он вопрос то ли вслух, то ли про себя, – Просто объясни, зачем? Черные диски-глаза, окруженные ореолом темных кругов, смотрели в упор. К удивлению тигра, в этих глазах он не видел сумасшествия – только пристальный, изучающий взгляд, которого тигр, кажется, никогда прежде не наблюдал на этом хорошо знакомом лице. Рука Акутагавы легла ему на шею. Ацуши даже не вздрогнул, когда ледяные пальцы прижались к тонкой коже. «Словно космос», подумал он, сам же пугаясь своим мыслям, наверняка явившимся из последней стадии истерического делирия, «Такой же холодный. Такой же убивающий, но от этого не менее прекрасный». – Так я и знал. Едва эти слова сорвались с губ Акутагавы, Расемон внезапно отпустил свою хватку. Тело Ацуши, моментально оставшееся без опоры, на один короткий миг зависло в состоянии странной невесомости. По крайней мере, так ему показалось. Потому что уже спустя мгновение он с размаху шлепнулся о твердую землю. Осознание свободы пришло не сразу. Как и осознание того, что огни полуночной Йокогамы, до этого затеняемые багровым цветом, уже давно зажглись вновь и теперь озаряли парк привычным тепловатым свечением. Стоя на четвереньках и неистово откашливаясь, Ацуши хорошо видел трещины на полуразрушенном асфальте под его коленями. И, конечно же, самого Акутагаву – который, как ни в чем ни бывало, стоял прямо над ним в деловитой позе со скрещенными на груди руками. – Знаешь, тигр, ты прав. За эти пять с половиной месяцев вынужденного пацифизма… я все же кое-что понял, – произнес Акутагава, с прежним отстраненным любопытством наблюдая за попытками Ацуши прийти в себя. Изображение перед глазами немного плыло. Ацуши чувствовал, как тигр-оборотень внутри него продолжает буйствовать, и как волосы на руках встают дыбом, норовя в любую секунду превратиться в густую шерсть. – И что же ты мог понять, – буркнул Ацуши хмуро. Неожиданно для тигра чужая рука схватила его за шиворот и одним движением поставила на ноги. Он качнулся, едва не потеряв равновесие, ухватился за черный рукав, и только чудом остался стоять вертикально. «А ведь мог бы просто протянуть мне руку», ворчливо подумал он. Однако для Акутагавы, по всей видимости, даже этот сомнительный жест был героическим подвигом. – Когда пытаешься сохранить противнику жизнь, всегда немного поддаешься. Тигр смутно пожал плечами. У него не было никакого настроения выслушивать – и тем более понимать – псевдофилософские речи Акутагавы. Сегодня он и так сделал много опрометчивых поступков, о которых наверняка еще много раз пожалеет. Особенно о том, что зачем-то открыл душу перед этим невыносимым человеком, а в качестве благодарности получил только гроздь новых синяков по всему телу, да еще горькое чувство обиды в придачу. Хотелось просто развернуться и уйти прочь, не оборачиваясь. Ацуши уже дернулся с таким намерением, но подтяжку его штанов тут же настойчиво потянули назад. – Я не договорил. – Чего тебе еще? – Ацуши знал, что это прозвучало слишком грубо, и что это никак не вписывалось в его примерный образ, но на сегодня он был сыт по горло странными событиями. И Акутагавой. Акутагава отвернулся куда-то в сторону, будто бы нарочно пряча лицо за высоким воротником плаща. – Я понял, что сколько бы я ни делал ужасных вещей, тигр, – сказал он чуть приглушенно, – Сколько бы раз я ни делал тебе плохо. Ты никогда не возненавидишь меня настолько, чтобы захотеть моей смерти. И поэтому никогда не будешь драться со мной по-настоящему. Смысл только что услышанных слов доходил до Ацуши не сразу. Видимо, сказалась асфиксия и легкий шок, потому что некоторое время он просто стоял, удивленно моргая, пока мысли в его голове складывались в одну логическую последовательность. – То есть ты хочешь сказать... что дуэль отменяется? – Думай как хочешь, – резко бросил Акутагава, прежде чем развернуться и быстрым шагом направиться прочь. Ацуши так и остался стоять, провожая оторопелым взглядом удаляющуюся фигуру мафиози. Здесь, в темноте ночного парка, каждый человек кажется простым силуэтом. Безликим призраком, что хранит это сакральное место, спрятанное от посторонних глаз на самой окраине города. Вот и силуэт Акутагавы теперь снова напоминал того же мрачного призрака на старой скамейке, которого он на свою голову зачем-то решил потревожить. Правда, как ни старался Ацуши, за худощавым темным силуэтом он больше не видел демона. Только одинокого, потерянного во тьме человека, который блуждал в ее подвалах так долго, что, кажется, уже и забыл, что существует жизнь при свете. …Топот собственных ног показался слишком громким. – Эй, Акутагава! Мафиози, который к этому моменту успел уйти на довольно-таки большое расстояние, вопросительно оглянулся. Ацуши тяжело дышал, пытаясь восстановить дыхание после быстрого бега. – Завтра на том же месте? – Драться? – переспросил мафиози, – Или сидеть на скамейке, как влюбленные голубки? Искусственный свет блеснул в отражении чужих глаз. «Будто звезда упала», пришла в голову Ацуши еще одна глуповатая, но красивая мысль. Правда, он уже и так прекрасно знал, какое желание загадает. – Хочу еще раз послушать темноту, – ответил он с легкой улыбкой на губах. Акутагава нахмурился. Ацуши все еще был очень плох в чтении чужих эмоций, но в тот момент он мог поспорить на что угодно, что Акутагава рассматривает его улыбку. Придирчиво проверяет ее на искренность, как строгий ювелир, бракующий искусственные бриллианты. – Хорошо, тигр, – наконец сказал Акутагава. Ночной бриз подхватил выбеленные пряди его волос, которые напомнили Ацуши сияющие хвосты ледяной кометы, – И только попробуй опоздать. Убью.