спасение есть

— Я не верю, — выдохом куда-то в ключицы. Лукас замирает. Его пробирает лёгкая дрожь, но он напряжённо слушает. — Я до сих пор не могу поверить, что в один миг можно потерять человека вот так просто. Филипп медленно поднимает лицо. Глаза у него в полумраке совсем тёмные, и Лукас отчаянно не может понять, стоят ли в них слёзы или это просто отблески света. От того взгляда на миг леденеет внутри, но Лукас, конечно, глаз не отводит. Только крепче сжимает чужие плечи. Хочет быть ближе. Боится. Почти до холода паники где-то в животе, потому что Филипп в такие моменты слишком беззащитен, слишком далёк от него в своем бесконечном горе, которое временами накрывает его целиком. А Лукасу как никогда страшно, что вот сейчас — сейчас Филипп отвернётся, а когда посмотрит снова — это будет уже не он. Что пустота в глазах, которая когда-то грозилась поселиться там навсегда, но временно отступила, теперь зальет радужку полностью, вытесняя все до боли родные Лукасу чувства. А Лукас не сможет разобрать в них ничего кроме этой саднящей отрешённости. — ...Что в один день ты должен уяснить, что всегда будешь говорить о нем только в прошедшем времени. Воспоминаниями, — голос чуть хриплый, на последних словах и вовсе срывается, но Филипп, кажется, быстро овладевает им. — А кроме них теперь ничего нет... И я так стараюсь не забыть ни одного. Филипп и впрямь отводит взгляд. Виновато, скорее. Он не хотел опять затрагивать больную во всех отношениях тему, не для него одного таковой являющейся. Но Лукас отчаянно пытается заглянуть в глаза — найти ту связь — снова. Он и сам до недавних пор не понимал, как важно для Филиппа, когда его видят. Лукас готов поклясться, что в глазах у него читается так много, что слова излишни совсем. Потому что на дне зрачков сейчас — все невысказанное, невыплаканное, дрожащее побитой собачонкой, такое ломкое и хрупкое, что наружу другими способами не вытащишь, не вытянешь. А Лукасу кладут это как на раскрытую ладонь, и не дай бог ему сжать кулак. Лукас думает, что этот поражающий своей открытостью взгляд едва ли доступен когда-либо и кому-либо, и поэтому в такие минуты Филипп так боится смотреть сам. И одно дело чувствовать эту его боль, а другое — почти видеть её. Филипп молча закусывает губу, Лукас изо всех сил хочет сказать что-то связное и вдумчивое. Чтобы от его слов действительно стало легче, потому что кому, как не Лукасу не знать этой нечеловеческой тоски по самому близкому, наверное, человеку. И Филипп был последним, кому он пожелал бы её испытать. Лукас все ещё обнимает Филиппа за плечи, но теперь поспешно хватается за его ладонь, сплетая их пальцы. И в конце концов единственное, что получается произнести, всё так же вглядываясь в тонкое лицо напротив: — Я понимаю. Правда, Филипп. Я чувствую то же одновременно с тобой. Лукасу больно почти физически. Эта утрата у них общая, только Филиппа постигла многими годами позже его собственной. И Лукас рад этому в какой-то мере, потому что его сердце давно не кровит ссадинами утерянной нежности и острой нехватки матери рядом. У него отболело. Затянулось пленкой, заросло поверх колючим кустарником безразличия. Принятия. Значит, так было нужно. Но Филипп... Он держится, он изо всех сил пытается смириться, но всё ещё надеется. Хочет верить, что это не конец и в один прекрасный день мать просто выпишут из очередной клиники. Филипп слышал многое: что это просто нужно принять, что ты с этим однажды справишься, что все будет как раньше — стоит только подождать. И он бы рад поверить, но в такие минуты внутри него словно кто-то умирает раз за разом. Лукас всё прекрасно видит. Ровно две недели, как её не стало, Филипп захлебывается в пустоте горькой боли. Понимание произошедшего временами словно не действует, но иногда наступает черной безобразной тенью, чтобы вонзить железо когтей в измотанное и без того сердце. И каждый раз Лукас рядом. И он будет рядом. Будет держать безвольно лежащие ледяные руки, очерчивая пальцами каждую костяшку; будет крепко прижимать к себе подрагивающее от внезапных рыданий тело, потому что вместе с его всхлипами что-то верно ломается внутри; будет гладить по щекам и беспорядочно целовать в прикрытые веки, чтобы чувствовать на губах солёный вкус слёз — их непомерно много для одного Филиппа, и Лукас хочет забрать себе хоть малую часть, утирая без устали мокрые дорожки с особенно бледных в последние дни щёк. И если после Филипп вдруг посмотрит на него прямо, ясным и таким невозможно-прекрасным взглядом — Лукас не даст его снова отвести. Эти глаза — всегдашнее его, Лукаса, спасение. И в них он смотрит почти умоляюще, с отчаянием и рвущейся наружу, такой ему несвойственной нежностью. Будет смотреть в их тёмную глубину, шептать что-то почти бессвязно, но твёрдо знать: его видят в ответ. И Лукас будет тихо и упорно сшивать, скраивать из надорванных лоскутков чужое сердце, как когда-то поступил со своим. Филипп сейчас горько улыбается самым уголком рта и слепо жмется к Лукасу, почти уже не думая ни о чём. Слишком пусто и стыло внутри, чтобы вспоминать о данном себе когда-то обещании не показывать Лукасу собственную боль, которую Филипп ошибочно принимает за слабость. Но отчего же тогда в гулком холоде под рёбрами тонкими никами расползается тепло, затягивающее собой множество дыр, яркими вспышками проносится всё лучшее, что с ним когда-либо случалось, и внезапно непроницаемым вакуумом накрывает спокойствие и уверенность: однажды всё точно будет хорошо, стоит только Лукасу крепче прижать к себе, плотнее укутав зачем-то в одеяло и зарыться носом в его кудри? И прошептать Филиппу откуда-то сверху: — Просто знай, что я с тобой. Абсолютно всегда. Нас двое, Филипп, слышишь? А это значит, что мы это переживём. Вместе. Вот так просто. И Филипп верит. Хочет заплакать от невыразимой тоски и такого же вдруг ставшего ощутимым счастья, но только прикрывает глаза дрожащими ресницами. Проводит рукой по плечу Лукаса и едва заметно кивает. И тот, уже спустя какое-то время, видя спящего на его груди Филиппа, судорожно выдыхает и долго смотрит в потолок. Он никогда бы не признал этого вслух, но ему всегда, с самой первой их встречи, просто необходимо было быть рядом с этим мальчиком. Он нуждался в нём слишком сильно, потому что в Филиппе заключалось его всё. Та крайность, от которой заходилось сердце. И сейчас в волнении на удивление отчётливо проступает ещё недавно казавшаяся вопиющей неправдой ясность, в которую верится с трудом, но с таким небывалым трепетом: Филипп нуждается в Лукасе не меньше.