Слабость героя

      Из всех моих одноклассников меньше всех изменился, пожалуй, именно Бакуго. Он превосходен в бою благодаря инстинктам, нечеловеческой реакции и обузданной причуде; он может участвовать в аналитической работе из-за хорошей памяти и наглядно-действенного мышления; он хорош собой — по его словам, благодаря матери и ее причуде; и его характер. Мерзкий, просто отвратительный характер.       Все точно так, как было на последнем курсе Юэй: Бакуго уже стал профессиональным героем, его уже знали и уважали. И он все так же смотрит на всех, как на дерьмо.       Наши спарринги без причуд почти постоянно сводились в ничью, но больший процент побед был все же за ним. Почему-то Айзава считал нас хорошими спарринг-партнерами; думаю, отчасти из-за того, что мы разделяли общее желание сразиться с Мидорией. С которым к тому времени почти никто не мог совладать.       Но с выпуска прошло уже несколько лет, и с Бакуго я не сталкивался вне геройских конференций и квалификационных курсов ни разу; он то ли совершенно не показывался на людях в свободное время, то ли был завален работой по горло.       Больше всего изменений в Бакуго претерпел лишь геройский костюм.       Это единственное, что я могу сказать о нем сейчас.       — Че пялишься, двумордый? — спрашивает он, скалясь.       Он не догнал меня в росте, но из-за широких плеч и развитой мускулатуры кажется массивнее, крупнее. Я определенно хочу спарринга с ним.       — Думаю, каким ветром тебя к нам занесло, — мне показалось, что стоит ответить. Йоараши громко смеется, будто я выдал очень удачную шутку, а Бакуго только закатывает глаза, нервно одергивая плечо, стряхивая с себя надоедливое внимание.       Я отворачиваюсь.       У меня много работы, в основном потому, что всем хочется геройствовать — и никто не собирается копаться в бумажках. Все забывают, что они — важная часть трудового процесса. Благодаря им все упорядочено и зафиксировано.       Ладно, на самом деле я сам не хочу быть офисным клерком, а вызовов, где удалось бы размяться, не было давно. И лучше копаться в бумажках, чем бесформенной лужей растекаться по дивану, щелкая каналы в поисках хоть чего-нибудь стоящего.       Камихара-сан появляется внезапно, кашляет, привлекая внимание; не замолкает лишь вентилятор и шуршит чья-то одежда.       — Бакуго Кацуки с этого момента будет работать в нашем агентстве. Тодороки-кун, — кивает мне Камихара-сан, я понимаю, что это значит.       Все смотрят почему-то на меня, им жаль. Как будто я не смогу справиться с Бакуго не применяя силы.       Это не так: да, я не слишком хорошо разбираюсь в человеческих эмоциях, орудовать словом я тоже не мастер. Но с Бакуго мне проще, чем с другими людьми. Инстинкт — вещь зачастую неподвластная, и пусть Бакуго иногда думает головой, прежде чем что-то сделать, язык его тела все равно все скажет за него. И я давным-давно привык его понимать.       И сейчас, прежде чем Бакуго оскалится, поддаваясь чувству соперничать со мной, я поднимаю ладонь и прошу:       — Пойдем, я тебе все здесь покажу.

***

      Почему Бакуго покинул агентство, в котором работал с Мидорией, я так и не узнал. Ни Камихара-сан, ни сам Бакуго об этом и словом не обмолвились. В резюме Бакуго и личном деле тоже ничего нет. Не то чтобы мне была интересна эта информация, но проверять подобные вещи — моя обязанность.       И тому, что Бакуго привел лично Камихара-сан, может быть множество причин. Ни одна из них не кажется мне убедительной.       Ни о чем расспрашивать Бакуго я не стал — он, после того, как я отвел его в один из небольших пустующих кабинетов, будто закрылся в себе и почти не реагировал на внешние раздражители.       Раньше, если он бы столкнулся с кем-то в узком коридоре или уловил на себе взгляд, то взорвался бы почти мгновенно.       Он отрабатывает в агентстве положенные шесть часов в день, а после сразу идет домой. Впрочем, на вызовы Бакуго прибывает практически сразу, мне не в чем его упрекнуть. И, хотя Бакуго уже давно здесь освоился и помощь моя ему явно не нужна, на бумагах я все еще зафиксирован как его наставник. Это Бакуго бесит.       Я часто ловлю его хмурые взгляды исподлобья, которых он и не пытается скрыть. На мои молчаливые вопросы он лишь дергает головой и отворачивается, возвращаясь к делу — будь то просмотр записи происшествия с камер наблюдения или наискучнейшее заполнение отчета.       К нему с расспросами я не лезу — хотя хотелось бы взывать его на словесную дуэль, чтобы окончить ее в тренировочном зале. Напрямую о спарринге я тоже не заикаюсь, потому что вижу — Бакуго настолько не до этого.       И такими темпами пролетает два месяца — жизнь Бакуго для меня все еще тайна за семью замками; пусть отмычек к ним я особо и не подбирал.       Мое спокойное, неспешное корпение над черновой формой пятого положения «О геройском статуте» прерывается звоном. Дребезжит мелко сирена, высокий пронзительный звук раздражает до костей. Йоараши вскидывается, поднимает трубку, выслушивает информацию всего пару секунд, после кивает — больше нам, чем собеседнику, — и сбрасывает звонок, быстро накидывая на плечи плащ и прикрепляя его к геройскому костюму за меховую оторочку.       В боевой готовности уже все — Бакуго втиснул руки в свои модернизированные перчатки, больше не такие нелепо-неповоротливые, два стажера подскочили с насиженных мест и вытянулись по струнке. Я отложил документы на край стола и цыкнул — автоматически мое тело покрылось тонким коконом полыхающей брони, и пара бумажек обратилась в пепел.       Тем временем Йоараши уже назвал место, количество целей, а также сообщил о том, что заложников нет — есть лишь большая цистерна с взрывоопасным газом, а у злодеев в кармане припрятана огненная причуда. И посетовал, что придется мне осторожничать.       А я, пусть и давно привык пользоваться обеими своими сторонами, без проблем сумею использовать лишь лед. В отличие от Бакуго, самоконтроля мне хватит.       Сам Бакуго нервно жует губы, еще с тех пор, как услышал адрес — в трубке у Йоараши, и мнет в руках ремни на бедрах.       Мы уже на улице, я скольжу по крышам домов, Бакуго летит рядом, отталкиваясь ногами от моих ледяных стен и изредка помогая себе причудой.       — Все в порядке? — спрашиваю я, не оборачиваясь к нему лицом.       — Да, — коротко отвечает он и даже не огрызается.       Я рад, что в чрезвычайной ситуации, явно связанной со стороной жизни Бакуго, о которой я не знаю, он сохраняет трезвый рассудок.       Йоараши летит над дорогой, между домов, потому что если поднимется выше — нас будет гораздо легче заметить. Вот и Бакуго уже почти перестал использовать причуду, и я начал спускаться ниже, льдом разливая мост между предпоследними этажами.       Люди снизу смотрят на нас и понимают, что опасность близка, хотя наши стажеры сильно от нас отстали и еще не начали эвакуацию.       — Зайду справа, — говорит Бакуго.       — Я хочу, чтобы ты держался на расстоянии, — возражаю.       — Я знаю о способностях противника, никто из них даже с причудой не свалит меня в рукопашную, — Бакуго пытается перекричать вызванный подлетевшим Йоараши ветер. — Поэтому я захожу справа, накроешь нас куполом, Двумордый.       Киваю, соглашаясь с его планом. Мой лед не пробить обычным взрывом, и, находясь внутри купола, я смогу защитить и Бакуго, и себя. Йоараши будет страховать нас сверху и начнет перекрывать кислород вокруг цистерны.       Противников в общей сумме девять. Двух из них на себя берет Бакуго, один не отходит от цистерны ни на шаг — и я знаю, от недостатка кислорода он скоро свалится без сознания, если Йоараши поторопится; остальные на мне.       Куполом я накрыл сразу — свет не проникает. Тот, что по информации, переданной центром ЧС, владеет причудой огня, пользуется ей беззастенчиво, и отблески, отражающиеся от ледяных стен, слепят глаза. Это не просто контроль огнем, как у меня, и не изъятие огня при помощи выделяемых телом веществ, как у Бакуго.       Я не могу понять, как именно работает причуда у этого злодея, и сконцентрироваться не дает бой сразу с шестью противниками. Все они используют причуды, и большую часть времени я лишь отбиваюсь.       На моем предплечье закреплено устройство, и оно сигнализирует о том, что помощь прибыла.       В конце концов, мы разбираемся с делом довольно быстро.       Преступники — террористы, — планировали подорвать целый район. Без причин. И они понимали, что, скорее всего, у них не получится. Но в жизни терять им больше нечего. Так они сказали. И не поверил им никто, поэтому я вызвал Шинсо в ближайшее полицейское отделение, он подъедет в ближайшие полчаса.       Бакуго сидит на улице на бордюре — вижу его сквозь стеклянную дверь. Его спина напряженная, вся его фигура острая, изломанная, по зацепленному ножом плечу размазана засыхающая кровь.       Отправляю стажера подлатать Бакуго, сам иду в допросную. Остальные сидят в КПЗ, передо мной только самопровозглашенный лидер, дерзко ухмыляющийся. Я понимаю: они тянут время. Йоараши тоже это понимает, поэтому переговаривается о чем-то с полицейским в коридоре.       Сажусь на стул, сложив руки на груди.       — Рассказывай.       Стены допросной покрываются льдом, у заключенного изо рта поднимается пар, когда он бранится на меня и мою причуду. Я жду ответа, пока температура медленно опускается. Мне холод ни по чем, он же стучит зубами, но не прекращает скалиться.       — Мы понимаем, что это представление — отвлекающий маневр, а ты сейчас тянешь время. И лучше бы тебе начать говорить сейчас. Потому что ты расскажешь в любом случае, но подъезжающий спецотряд вряд ли будет с тобой возиться — посмотрим, как ты будешь вести себя, когда твои кости одна за другой медленно будут ломаться изнутри.       Его заметно передергивает — уже не от холода.       — Как это связано с Бакуго Кацуки? — спрашиваю прямо.       — Его… отродье, к-хк!.. — схаркивает на пол кровь, — его отродье!..       Я ухожу быстро, шепнув стоящему в другом конце коридора Йоараши «Бакуго» — тому мои слова доносит ветер.       Бакуго шипит, антисептик, щедро льющийся стажером, ни при чем.       — Их цель — ты, Бакуго. Они хотят повлиять на тебя с помощью твоего «отродья»…       — Не смей его так называть! — подрывается Бакуго, стажер охает и валится на тротуар, размахивая руками.       Бакуго притягивает меня к себе за грудки, в его глазах плещется искрящая злоба, морщины рассекают его лицо и тут я понимаю, что нам уже не пятнадцать, а «отродье» здесь имеет вполне конкретное значение. Это выводит меня из себя.       — Во-первых, я цитировал дословно, так как не делал никаких выводов ранее, — его хватка лишь усиливается. — Во-вторых, если это то, о чем я думаю, тебе лучше отпустить меня и успокоиться, потому что Шинсо стоит позади тебя и сейчас мы пойдем выбивать ответы из заключенного, а ты побереги силы.       Бакуго вникает в суть моих фраз сразу.       Да, я имел в виду то, что он — безответственный родитель, но я его в этом не упрекаю. Более того, узнав планы этих уебков я с не меньшим рвением пойду спасать отпрыска Бакуго. И, учитывая то, что Бакуго о нем не распространялся, сделаем мы это не по протоколу.       Я сжимаю его плечо на мгновение и перевожу внимание на Шинсо, который рассматривал эту сцену не без интереса.

***

      До того момента я не понимал многих вещей, которые были очевидны другим.       Возможно, все дело именно в моем происхождении, может — в узколобости, а может, я просто не считал такие вещи важными и осознанно не принимал их во внимание.       Геройское общество давно не кажется мне таким прекрасным, как в детстве. Даже здесь царит особенная иерархия, которая раньше казалась мне лишь примером из учебника истории. И здесь есть место продажности и бесчувственности. И именно поэтому «семья» — негласное табу для героя.       Каким бы ни был сильным герой, способы влияния на него можно найти. А если у него есть семья — сделать это проще простого.       Когда с Мидорией и Иидой мы сражались против Убийцы Героев, эта мысль осенила меня и не давала покоя.       Даже Всемогущий не позволял себе любить.       А меня в детстве неоднократно пытались похитить и убить с целью уничтожить Старателя. Я пережил все это легко — и, наверное, из-за этого совершенно не задумывался, как же приходится другим.       Или всю жизнь провести в одиночестве, или сознательно подвергнуть любимого человека опасности. Выбор не из легких.       Так что, узнав, что у Бакуго есть трехлетний сын, я действительно пришел в ярость. Но направлена она была не на Бакуго — я бы не посмел, — а на наш мир в целом. В котором любовь для героя не сила, а слабость.

***

      Мы с Бакуго несемся в сторону заброшенной стройки. От Йоараши отцепиться не удалось, но мы потеряли его из виду.       Настолько типичная ситуация, что меня прошибает холодным потом. Сначала — отвлекающий маневр, во время которого похищается заложник, после путь лежит в богом забытое место, а мы действуем не по уставу, чтобы не вызвать огласку и не поднять шумиху — ведь если все узнают о том, что Бакуго есть, что терять, он станет легкой мишенью… И все это так картонно и так глупо, но мы не можем выпутаться из этого дерьма.       Будто с размаха влетевшие в липкую паутину, мы барахтаемся в ней, но, в отличие от насекомых, у нас — людей — есть шанс сжечь ее. Главное — не опалить самих себя.       Бакуго я впервые в жизни вижу таким тревожным. Его челюсти плотно сомкнуты, глаза сощурены, а борозды морщин на лбу стали отчетливы.       …он так похож на Бакуго — непослушные пшенные волосы, даже в глубоком сне нахмуренное лицо, тонкие брови вразлет. И футболка с какой-то глупой надписью. Кажется, «Мой батя — герой». Не сдерживаюсь и фыркаю, чуть отклонив лицо.       Мы стоим в дверном проеме, на выбитых дверях с вырванными петлями. Заходить внутрь — опасно. Но сын Бакуго, тоже Бакуго, только мелкий до кучи, прямо перед нами. Спит на кресле, стоящем прямо посреди пустого помещения.       Фарс.       — Это слишком банальная картина, — говорю. — Выглядит, как сцена из дешевого фильма позапрошлого века.       — Но, тем не менее, вы все равно оказались в ловушке. Раз я могу поиграть с вами, почему бы не сделать этого красиво?

***

      То, что Йоараши не вломился сюда с нами, сыграет нам на руку — надеюсь.       Противник один. Бакуго его знает. Но, кажется, увидеть именно его Бакуго не предполагал — иначе заранее рассказал бы мне о его причуде, физических и умственных способностях.       Тем не менее, Бакуго спокоен, но я услышал, как скрипнули его зубы.       — Что тебе нужно от нас?       — Эй, ты, разноцветный! Скажи ему, ты же у нас разбираешься в клише.       Сухо цежу:       — Очевидно, месть.       — Я не тупой, — говорит Бакуго глухо, но в голос его прокрадываются рокочущие нотки. — За что?       Я целых пять минут стоял и слушал о том, какой же Бакуго урод, сжалился над бедным осиротевшим сыном преступника, дал ему работу, дом, и наверняка расхаживал и хвастался всем, какой он добрый и сочувствующий. Я, по мере нарастания этих бредней, лишь все чаще хмыкал.       — Не очень хорошо, видимо, ты знаешь Бакуго, — прерываю, наконец, бессмысленные разглагольствования. — Ты вообще кто? И что за работу он мог тебе дать?       — Он сидел с моим сыном, — отвечает за стоящего напротив идиота Бакуго. — Жил с нами.       — Понятно, — киваю. — Предлагаю тебе сворачиваться, отдай нам ребенка. Мы же, с нашей стороны, можем пообещать, что дадим тебе час на то, чтобы убраться подальше.       Бакуго тоже видит, как Йоараши медленно поднимает в воздух его сына, я — продолжаю говорить:       — Ты не понимаешь, в какой ситуации оказался. Бакуго, может, и ведет себя как последний ублюдок. Да ты не видел, каким он был во времена старшей школы, — улыбка трогает мои губы. — Порой, от того, насколько он был невыносим, нам хотелось его прибить. Но никогда он не переходил черту. Он ведет себя так лишь потому, что не знает, как по-другому. Все это — защитная реакция, не более. Даже я осознаю это, хотя за последние несколько лет с ним почти не виделся. А ты жил у него под боком, и не понял очевидного?       — Слышь, двумордый, что ты несешь? — Бакуго дергает меня на себя. Его лицо слишком близко.       — Правду. Ты честный. Не имеешь скрытых мотивов. Говоришь то, что думаешь. Тебя не интересует власть, слава, деньги. Всегда ты видел лишь свою мечту и шел к ней, пусть и грубо, сметая все на пути. Из всех героев, которых я знаю, ты — лучший.       Я говорю так не потому, что сам не хочу стать номером один. И не потому, что думаю, что тот же Мидория чем-то хуже меня или Бакуго.       Я говорю так… Не знаю, почему. Бакуго крепко меня держит, его лицо перекошено в озлобленной гримасе, а я вижу человека, что все эти годы боролся с преступниками, несмотря на то, что в чужих глазах преступником был он. Лишь потому, что он такой, как есть. И это его не сломало.       Краем глаза вижу, что ребенок в безопасности, а потому позволяю внезапному чувству нежности подтолкнуть меня, прижаться губами к гладко выбритой щеке — на мгновение.       — Двумордый… — шепчет Бакуго. Резко отталкивает меня.       Я льдом сковываю по ногам и рукам похитителя, а Бакуго уже рядом с ним, занесший руку для размашистого удара.       Йоараши со спящим малышом на руках оказывается позади меня. Я отворачиваюсь, чтобы не видеть, как Бакуго, с застлавшими лицо горечью и слезами, наносит один за другим яростные удары.       — Не ожидал от тебя, Шото-кун, — лыбится Йоараши. — Это было так чувственно! Я так растрогался, что чуть не…       — Заткнись.       Ребенок просыпается и трет глаза, смотрит почему-то на меня, а не на незнакомого человека, что держит его на руках.       — Привет, — говорю.       — Если дашь автограф, разрешу тебе бить Кацуки, — отвечает.       Йоараши громогласно смеется, а Бакуго во всю глотку орет, что завалит меня быстрее, чем я успею коснуться его и пальцем.       Ну-ну, Бакуго. Узнать, кто кого быстрее завалит, — тоже своего рода спарринг.