Никто не лишит меня единственного света

      Юнги полон злобы. Бессильной и горькой, оседающей где-то в груди тяжёлым многотонным грузом. Она весит на нём, подобно самому тяжёлому осколку скалы.       Он злится на себя, на родителей, на сложившуюся ситуацию, на людей вокруг и на то, что исправить почти двадцать лет взаимонеприязни между, вроде как самыми главными людьми его жизни, он не в силах.       Родители снова ругаются. Бросают мерзкие слова в друг друга на расстояние в тысячи километров. Упоминают его через слово и говорят о деньгах. Деньги, эти чёртовы бумажки двигающие миром, являются как раз эпицентром этой мерзости. Ситуация вроде не уровня апокалипсис, но от этого не легче. Мину через месяц нужно заплатить за учёбу в университете, а для матери неподъёмна даже та часть суммы, которую озвучили как половину. И именно поэтому она звонит его отцу и который раз просит.       И в который раз все приходит к одному и тому же финалу. К разговорам о прошлом, упрёках, её мольбы о том, что отец должен быть отцом и любить, а не пересчитывать из раза в раз деньги на счету в банке. Юнги знает, что история их родителей была красивой, кружащей голову. Любовь с тринадцати лет и долгий совместный путь. Но в какой-то момент всё это тепло заменили крики, ссоры, разъезды по углам, раздел имущества, развод, суды и измены.       Измены его любимое. Какого это смотреть старые фото, где ему года два-три, на которых отец рядом с ним, и знать, что у того уже была другая семья? Отвратительно. А какого смотреть те же фото, где родители рядом, вместе и счастливы? Больно безумно.       Юнги не понимает от слова совсем. Не знает и представить не может, как всё это счастье стало топким болотом яда. Как улыбки перетекли в громкое "мудак" и разговоры о том, как же хуёво его в итоге воспитали.       И нет, он не ненавидит. Хорошо ладит с женой отца, со своим сводным братом, ему комфортно в их маленькой квартире с мамой, жизнь стандартная во всех смыслах. Но в груди все также ноет. И сейчас, вслушиваясь в голос матери, приглушённый звуками с улицы, он не ненавидит. Злится ужасно, дышит через раз и очень хочет курить. Родители оба пьяны. Отец сам сказал об этом, позвонив Юнги перед всем хаосом, а по маме и так видно. Из-за этого, в какой-то степени обстановка и накаляется. Они разве что ядом не плюются, вкладывают его в слова.       В квартире оглушающе тихо. Мин стоит в коридоре, подпирает плечом дверной косяк и до боли впивается ногтями в ладони. Срываться не вариант, именно поэтому он хватает куртку, телефон и тихо закрыв дверь уходит. В голове эхо телефонного разговора и дикое желание напиться.

***

      Юнги в каком-то чахлом баре, достаточно далеко от дома и достаточно на задворках местной цивилизации, чтобы никто не задавал лишних вопросов, а просто молча подливал. Ещё не совсем в дрова, но и не трезв. Он не обращает внимания не на людей вокруг, не на совсем-совсем унылую обстановку, ни на то, что место, в которое его занесло, не из самых безопасных. Наливают и на том спасибо.       В голове давно спокойно и пусто даже. Ведёт слегка даже сидя, но не страшно, особенно сейчас. Пусть он уже и не думает ни о чём, молча пялясь на потёртое дерево барной стойки, но злость не отпускает. Накатывает порывами и топит, под толщей кроваво-красных волн. Давит и душит. Хочется ввязаться в драку, разбить руки о такие привлекательные стены, отделанные под кирпич, сделать хоть что-то. Лишь бы отлегло, лишь бы нормально вздохнуть. — Эй, парень, мы через час закрываемся, да и тебе хватит уже.       Голос бармена вторгается в его проспиртованый вакуум внезапно и Юнги теряется на пару секунд. Заморожено поднимает взгляд и пока силуэт перед глазами фокусируется, Мин умудряется достать из внутреннего кармана лёгкой куртки пару мятых купюр и даже кинуть их на стойку, чуть не выронив всё к чертям.       Оторвав слабое тело от стойки, Мин поднимается, подхватывает полупустую бутылку, крепкой бурды, которую он безостановочно заливал в себя последние пару часов, и идёт к выходу.       Шатает дико. Не помогает даже обжигающий холод улицы. Мыслей ноль целых ноль десятых, а плохо всё также. Боль и горечь на своих привычных местах. Хоть как-то двигаться сложно, да и не хочется вовсе, охота спать и курить. И если первое сделать он ещё в состояние, то второе непозволительная роскошь. Спать, свернувшись на автобусной остановке, до которой он каким-то чудом добрёл, кажется откровенно хуёвой идеей, даже в дупель пьяному. Пойти некуда, никто не ждёт. Можно конечно попроситься к Намджуну, но обременять хёна балластом в виде нетрезвого тела не хочется.       Юнги не помнит сколько времени прошло, как долго он сидит на холоде и почему в итоге набирает номер именно Чонгука. Но вызов уже идёт, и на том конце слышится сонный голос Гука и вроде как, надо что-то говорить. — Хён, эй, слышишь? — Гукки, — тихо и хрипло так, будто голос не его вовсе. — Что случилось? Поздно же, — ещё хрипло, не отойдя от сна, но с плохо скрываемой обеспокоенность. — Прости, что разбудил и звоню вообще. Но я в полной жопе, — с тихой горькой усмешкой в конце.       Ситуация банальная, что аж смешно. Будто его резко забросили в дешёвый подростковый фильм и сделали главным героем. А Мин, как бы старше и такого допускать не должен. Но он же сейчас, закинув все "но" и "нет" на самую далёкую полку сознания, звонит Чону, глубокой ночью и почти просит забрать. — Где ты? Я приеду, - уже чётко, на фоне грохота ящиков и шуршания одежды. Юнги хочется с разбегу долбануться о железную опору остановки, но вряд-ли он сможет, упадёт только поднявшись. Перебрал явно. — Я не знаю, не знаю. Какая-то остановка, чёрт знает где. — Хён, пожалуйста, постарайся. Иначе я не смогу тебя найти и этого себе не прощу. Посмотри вокруг, что видишь? — непередаваемо, так, что сердце заходится. И вновь хочется долбануться головой, чтоб отключиться и не просить больше не о чём. Гукки, его солнечный младший, сейчас готов ехать в ночь, в ебеня, лишь бы вытащить его из очередной задницы. Паршиво и стыдно. — Блять, не вижу, темно, — с нотками отчаяния и просыпающейся вновь злости, только уже на самого себя и свою бесполезность. — Ну же, Юнги, — умоляюще. — Отель. Я вижу отель. Horizon вроде. — Понял. Дождись меня, — с нескрываемым облегчением и строгими нотками. — Спасибо, — тихо-тихо, в пустоту ночного города.       Дальше одни урывки и размытые кадры. Он плохо помнит то, как Чонгук приехал, как перекинув безвольную руку Юнги себе на плечо, тащил его тело к машине, как они вместе доползли до квартиры. Но он чётко помнит, руки Чона, ласково перебирающие его чёрные волосы, тёплые ладони , стаскивающие с него грубые ботинки и куртку. А потом темнота.

***

      Просыпается он с трудом. В комнате прохладно и слишком ярко. Солнце, просочившись сквозь шторы слепит и открыть глаза становится ещё труднее. В загружающемся мозгу начинают всплывать кадры вчерашней выходки. Ссора родителей, выпивка и Чонгук.       Стыд затапливает и Мин тонет в нём. Мало того, напился так ещё и Чона выдернул, повесив свою пьяную тушу на него, попросил тащится чёрт знает куда. Пиздец, огромный и безразмерный. Его мальчик среди ночи сорвался и приехал, забрал и привёз к себе. Юнги хочется удавиться несколько от похмелья и отходняка, сколько от переизбытка чувств. — Проснулся? — голос младшего, мягкий и немного сонный, приводит в чувства окончательно. Мин не хочет, он знает что Гукк ждёт ответа, вопросов у него миллион, но сказать хоть что-то нужно. — Вроде, — хрипло, через силу, всё же поднимая взгляд.       Гукк стоит в дверях, такой домашний и тёплый, что сердце делает пару кульбитов, затмевая бьющийся о череп стыд. Растрепанный, в серых пижамных штанах и без футболки, пиздец в квадрате, выстрел в похмельное сознания, без шанса на выживание. Хочется коснуться безумно, но Чон делает это за него. Подходит, протягивает стакан воды, пару таблеток и мягко касается волос, убирает выбившиеся пряди и улыбается как может только он. Юнги по новой затапливает тепло и вина, ужасная смесь. Он смотрит и тормозит дико, шестерёнки в голове скрипят и идут едва. — Ну же, хён, пей.       И он пьёт. Говорить не может совсем, слова до одного испарились. На языке одно прости на повторе, а его явно мало. — Давай в душ, а я пока приготовлю чего-нибудь, — мягко, вплетая пальцы в спутанные волосы. — Хорошо, — тихо и как-то безропотно.

***

      Юнги плетётся на кухню медленно, там Гукк и море вопросов, на которые ответов то меньше десятка. Но это его Гукки и с ним говорить можно. Невольная улыбка трогает уголки его губ. — Расскажешь? — мягко, не давя и вовсе не требуя. Чонгук сидит совсем рядом и Мина лихорадит, толи от отходняка, то ли от тепла младшего. — Родители, снова. Я слышал все, до последнего слова. И просто не смог. Сбежал и накидался как последний идиот, прости меня. — Не надо. Я бы не оставил тебя там, ты как и говорил ночью, был в полной жопе, хён, — с лёгким смешком, и тонной нежности. — Нет Гукки, я виноват. Ты не должен был и ...       Договорить ему не дают, Чонгук притягивает растерявшегося Юнги к себе и крепко обнимает. Тепло окутывает и наконец становится спокойно. Он рвано выдыхает и обнимает в ответ, наконец отпускает себя. — Запомни, Юнги, я рядом и ты всегда можешь прийти ко мне. Чтобы не случилось, как бы плохо не было, приходи, — шепчет куда-то в шею, пуская мурашки по всему телу, хоть и тепло до безумия.       Мину кажется, что он тает. Плавится от простых слов. Весь морок последних дней отступает мгновенно и ноша с плеч долой, Чонгук рассеивает всё и Юнги ему благодарен. Хочется сказать так много всего. Но Мин просто затягивает Чона в поцелуй, медленный и нежный. Пытается хоть так показать, всё то, что испытывает и как сильно любит. — Спасибо, — рвано, сквозь единое на двоих сбитое дыхание, прямо в губы.