Дьяволята

— Ты нарушила моё личное пространство. Во имя здравого рассудка и твёрдой памяти, это не срабатывает. Эта гарпия смеет улыбаться. Эта бесстрашная валькирия, этот маленький рыжий берсерк. Никакие дьяволята не сравнятся с её ловкими ручками, хватаясь за поношенную дырявую мантию. И что ей только нужно? Явно не выполнять свой долг и заниматься нормальным делом. Кроме него, тут все хотят филонить и спускать всё на тормозах. Кошмар, ужас и мрак. Куда девается весь нормальный стимул? — Какое ценное замечание, — вкрадчивый голос до краёв переполнен ядовитым газом — сладким и дурманящим. Газы действуют на людей. И на животных тоже. Не припоминалось, чтобы Смерть был хоть немного похож на кого-то из них. — Отойди, Всадница. — Ты забыл сказать «пожалуйста». — Немедленно, — цедит Костлявый. Поздно. Она совсем близко к его изношенному черепу. Время не жалеет бренную оболочку, это факт, но ему крайне неловко от столь пристального разглядывания. — О, ну как так. Где твоя другая половина лица, владыка? — Могу позаимствовать недостающее у тебя, — руки совсем крепко сжимают косу; дерево угрожающе потрескивает, — если не прекратишь меня раздражать. Это бы непременно сработало. На ком-то другом. Но Война — осадник. Где невозможна атака в лоб, она просто берёт измором. И обычно побеждает. Губами и кончиком языка — по старой выщербленной кости. Странно. Неудобно. В некотором роде — эротично. Смерть немеет от подобной наглости. Ох уж эта мягкая ненадёжная плоть. Вечно ей всё любопытно. Вечно она тянется к новым ощущениям. Вот и шла бы приставать с поцелуями к кому-нибудь другому… — Я обязательно достану тебе нижнюю челюсть, — улыбнулась Война, не торопясь отстраняться. — Такую же архаичную и затасканную. — Благодарю, не стоит, — мрачнее чем обычно отрезал Всадник, проклиная свои нажитые земные привычки. На самом деле — пусть достаёт. Пусть хвастается. Пусть даже ставит на место. Чем бы дитя не тешилось. И, может быть, он позволит поцеловать себя ещё раз. Может быть.