Victim of love

— Дерьмо.  — Не скажите. Звучит ведь неплохо, мистер Джон.  — Звучит так же, как и твое «мистер Джон» — как дерьмо. Элтон, я же говорил. Эл-тон. Элтон тяжело выдыхает. Вихрастый Кенни, звукач, пытается сложить лицо в подходящую для ситуации мину — нечто среднее между «мне очень жаль» и «нет поводов для беспокойства». Получается плоховато — белесые брови парня сползли почти на нос, но должного успокоения Элтону не приносят. Они торчат в студии уже четвертый час, и судя по всему, проторчат в ней ещё столько же.  — Это минимализм звука, мист… Элтон. Классно же.  — Ох, мать твою, Кенни…просто…просто иди за пульт. Парень опрометью скачет в кабинку. Элтон смотрит ему вслед, хочет придумать гадкое прозвище, но соображается ему туговато. Он две ночи подряд провел в Миккиc, отчего тело ноет, голова гудит, а горло хрипит как водопроводная труба во время засухи. Самое время записываться, верно ведь, Джон?  — Отчего я не удивлен? У тебя, Элтон, все всегда не вовремя, — кривится Рид. Дело было утром. Утро было поганое.  — Давай завтра. Студия не убежит, — Элтон, чуть покачиваясь, стоит рядом с окном, какую уже минуту дёргая штору за шнурок. Цветастый узел никак не хочет выполнять единственную требуемую от него функцию — окончательно спрятать в ласковых шелковых складках сраное солнце.  — За студию заплачены немалые деньги. За звукарей, за оборудование. И ситары привезли, хотя мы все прекрасно знаем, что ты на них играть не будешь.  — Они для настроения, как у Леннона. Ты в этом ничего никогда не понимал, — пыхтит Элтон, занятый шнурком. В конце концов, штора отвечает ему взаимностью — трескуче рвется, кучей тряпья падая к ногам. Комнату тут же заливают веселые солнечные лучи.  — Блять. Рид садится в кресло. Он устало смотрит на штору, думает о чем-то своем.  — Знаешь, что есть у каждого альбома, Элтон? — наконец начинает он, — Вне зависимости от его коммерческой успешности или культурной ценности?  — Обложка?  — Дата выхода. Мы безбожно затягиваем. Ты занимался черт знает чем всю неделю — хоть представляешь, скольких денег это стоило? Элтон хмуро смотрит на него.  — Моих денег, ты имеешь в виду, Джон? Так ты не волнуйся, я заплачу. Я всегда ведь плачу, не жалуюсь. Имею же право иногда…отдохнуть. Рид молча глядит на него, и Элтон тут же вспыхивает — он будто видит себя в брезгливом отражении: белое опухшее лицо с темными кругами ввалившихся глаз, нос с запекшейся коркой крови у самых ноздрей, дрожащие руки, нелепые, едва держащие тело, ноги, торчащие из-под выцветшего халата.  — Не могу не отметить — ты выглядишь сказочно отдохнувшим. Если бодр и полон сил, то в чем, скажи, проблема поехать в студию и немного поработать?  — Нет проблемы, — мрачно отзывается Элтон.  — Значит мы друг друга поняли, — кисло улыбается Джон и поднимается с кресла, — В два часа за тобой заедет автомобиль. Прими душ и накинь что-нибудь свежее.  — Сам решу, в чем мне ехать, Джон, — огрызается Элтон, — Захочу — хоть даже в этом халате поеду.  — Боюсь, что с тем количеством дури, которое ты принимаешь, ты можешь поехать в халате даже в том случае, если этого и не захочешь.  — Да не твое собачье дело! Иди ты к черту! — взрывается Элтон.  — Зачем? Я у него и без того в гостях пробыл дольше нужного, — сухо парирует Джон, — Подними штору, не к чему ей валяться — это муга, ее отстирать потом будет очень сложно. С этими словами Рид закрывает двери кабинета. Элтон долго еще топчет штору ногами, прежде чем сложить кое-как и кинуть в кресло.

***

 — Ещё разок?  — Нет.  — Но…  — Ты, я вижу хочешь сам спеть, Кенни? Парень отрицательно качает головой. Элтон щупает рукой горло — горячее, как печка. Открывает и закрывает рот — челюсть двигается, будто на шарнирах. Неужели заболел?  — На сегодня хватит. Продолжим завтра. Кенни покладисто прибирает аппаратуру. Элтон то рассеянно смотрит на его суетливые руки, то окидывает взглядом стеклянную коробку кабинки записи: она представляется ему террариумом, который впору только отчаянно диковинным тварям, вроде него самого. Его разрешено кормить, поощряется дать две-три веселые пилюли, а в благодарность он споёт пару песенок. Как птица — беда вот только, что птицы в террариумах не живут…долго. Интересно, а бывают ли поющие рептилии? Быть может, разве что тропические жабы — все в пестрых пятнах и сплошняком покрытые ядовитой слизью. Дома Элтон решает принять ванну и лечь спать — ни на какие поездки в Миккис его сегодня не хватит. Он долго стоит под душем, бестолково разглядывая свои бледные ноги — на внешней стороне левого бедра желтеет синяк, на правой, почти у самого паха, синеет ещё один, огромный, неестественно правильной прямоугольной формы. Откуда они? Элтон не помнит; кто-то внутри него, чуть более совестливый и мудрый, облегчённо вздыхает — слава богу. Он пару раз пальцем надавливает на ссадину у паха — она не болит, но отсутствие боли вовсе не радует. Даже после душа Элтон чувствует по всему телу мерзкую потливую морось. Он залезает в свою огромную кровать, широко зевает — и тут же морщится. В горло словно песку насыпали, не забыв подбросить горсточку и в глаза. Он снимает очки, утирает щеки от холодных, будто вчерашний чай, слезинок, и вертелом ворочается в попытках словить забытье, которое должно бы до завтра поставить его на ноги. Забытье упрямо не ловится, завтра неумолимо влетает в часы, густая темнота спальни погружает черные пальцы в его одеяло, подушка слишком горяча, чтобы держать на ней голову. Элтон встаёт, слепо шарит рукой по прикроватной тумбочке, роняя под ноги почти все барахло, что валяется на ней (откуда оно? кто принес? почему так много?), включает маленький ночник с китайским узором — темнота трусливо убирает свои лапы от кровати, но не уходит — прячется в углах безразмерной комнаты. Элтон устало закрывает глаза; сквозь веки тоненько просвечивает зарево кораллового торшера с маленькой, будто игрушечной лампочкой внутри. Он чувствует себя так, будто прилёг отдохнуть прямиком на адскую сковородку, и языки пламени вот-вот начнут лизать его высунутые из-под одеяла пятки. Отчаявшись заснуть, Элтон бредёт в гостиную, к бару. Водка, мартини, виски, ром, текила, мескаль, абсент. Последний, говорят, будто бы на травах? Травы, говорят, будто бы полезны? Элтон наливает полный стакан изумрудной жижи и залпом опрокидывает в себя. Жижа горит в горле, он долго кашляет, согнувшись до пола, после утирает рот рукой, поднимает выпавший было стакан с пушистого ковра — в ковер быстро въедаются зеленоватые разводы. Оправившись, наливает ещё, и садится на диванчик, сплошь закиданный подушками и подушечками. Все вокруг становится мутным, хлипким, дотронься — развалится; он старается не смотреть по сторонам, чтобы не увидеть лишнего. Элтон допивает второй стакан и зарывается в прохладные подушки. Глаза закрываются, последняя мысль, пробегающая в голове касается Джона — любопытно, насколько сильно Рид разозлится, если он не пойдет завтра на студию?

***

 — …ходить за тобой, как за трехлеткой. Имеешь ты хоть немного уважения к самому себе или нет?  — Разумеется, имею, — сипит Элтон, — потому и позволил себе поспать пару лишних часов. Ты голос мой слышишь? Я болею, Джон! У меня ангина! В твоем мире стальных суперменов с людьми такого не случается?  — А абсент тут зачем?  — Для гостей. Элтон хочет поставить бутылку в шкаф, подальше от недоверчивых глаз, но долго не может открыть тяжёлую дверцу. Ему очень плохо — все тело выкручивает узлами, дышится тяжело. Ему кажется, что воздух в комнате стал горячим, сыпким.  — Ты встречался с Перкинсоном?  — Да, — врёт Элтон. Своего лечащего врача он терпеть не может — тот только и делает, что качает головой, и бухтит об отвратительном образе жизни, с которым хорошо бы завязывать. Хорошо бы, да.  — И что он сказал?  — Что это ангина. Нужно полежать пару дней — и все пройдет. Нужен отдых.  — Отдых, значит, — Джон что-то быстро помечает в ежедневнике, — Я перенесу бронь студии на конец недели. Надеюсь, к этому времени ты сможешь вернуться к работе.  — Я тоже надеюсь, — Элтон без сил валится в кресло. Он чувствует себя как школьник, который схватил простуду, и оттого не ходит на занятия. Болеть, конечно, дерьмово — зато не нужно писать контрольную по математике. Рид придирчиво оглядывает его с ног до головы. Увиденное ему не нравится.  — Иди в постель. Я распоряжусь, чтобы тебе приготовили нормальный обед.  — Давновато ты не звал меня в постель, — бездумно хохмит Элтон. Спустя мгновение он все же понимает, что и кому говорит — краска туго заливает и без того темное от температуры лицо, — Я не это имел…  — Иди в постель, Элтон, — сухо повторяет Рид. Спустя полчаса Элтон сидит в кровати и ест куриный суп, который последний раз пробовал ещё подростком. Странное дело — кухарка готовит насколько вкусно только если Рид гостит в доме. Элтон, чуть подумав, решает, что этот суп останется в нем, блевать в туалет он не пойдет. Он вяло откидывается на подушки, лениво водит ложкой по наваристым пятнам, плавающим в тарелке, пытаясь собрать их в одно целое. Лёгкий стук в двери прерывает его художества.  — Да?  — Могу я зайти?  — Заходи. Элтон быстро ставит тарелку на тумбочку и зарывается до подбородка в одеяло. Рид с недовольством оглядывает бардак в спальне — по полу раскиданы пестрые шмотки, в углу покосившейся горой разлетелись пластинки без обложек, резные столики заляпаны всякой гадостью, заняты стаканами и пустыми бутылками.  — Ты ведь знаешь, что у тебя в распоряжении две горничные, верно, Элтон? Почему бы не сказать им тут прибраться?  — Я им говорил, — раздраженно отзывается он, — Я не знаю, почему так.  — Ну вот и я не знаю, — Рид с прищуром смотрит на Элтона, — Обычно когда хозяин дома даёт приказ, слуги его исполняют. За это им платятся деньги. Так это работает — и только ты превращаешь систему в какой-то благотворительн…  — Чего ты хотел? — выдыхает Элтон нетерпеливо. Чудесный супчик потихоньку перестает действовать, в горле вновь начинает драться свора кошек. Рид смотрит куда-то в сторону.  — Хотел сказать тебе, что останусь здесь до завтра. Нужно заехать с утра в офис к Прентеру, а после будут другие дела — нет желания мотаться через весь город.  — Как угодно, — как можно равнодушнее роняет Элтон, — Спален в доме предостаточно.  — Отлично, — кивает Рид, собираясь уходить. В голове у Элтона бьется мысль, от которой сухую от кашля грудь сдавливает в разы сильнее. — Только, ради бога, без этих твоих ночных гостей, — торопливо добавляет он, делая вид, что хочет поправить подушку.  — Разумеется, за чем же дело стало, — лицо Рида разрезает тяжёлая ухмылка. — Ночных гостей поить абсентом здесь можешь только ты.

***

Остаток дня Элтон валяется в кровати: листает журналы — ни на чём более серьезном он сосредоточиться не может — и наблюдает за тем, как Тереза и Шейла в четыре руки вычищают Авгиевы конюшни его спальни. За полтора часа комната превращается в демонстрационный образец мебельного каталога — не хватает только классической семейной пары с белоснежными акульими улыбками. Обречённые на счастье.  — Дайте ваш халат, сэр, я его постираю, — недовольно бурчит Тереза, закончив уборку.  — Не надо ничего стирать, — отмахивается он.  — Дайте же ваш халат, сэр, ну что вы, в самом деле, — сердится горничная, грозно потряхивая рыжей бабеттой. Элтон от греха подальше стягивает с себя халат; он стыдливо прячется в одеяле, пока женщины не уходят, после чего долго роется в гардеробной, приветствуя каждую шмотку, попавшую ему в руки, тихим ругательством. Наконец он находит то, что искал — новехонький блестящий халат из синего шелка. Он быстро влезает в него — шелк приятно остужает разгоряченное тело — и вновь валится в кровать, к своим журналам. Если бы не чёртова ломота, от которой ни сесть, ни встать, ни даже толком помочиться, то он бы отметил, что день проходит на удивление неплохо. Давно не бывало, чтобы стрелки часов не подгоняли его, не попрекали медлительностью, а просто мерно отсчитывали время. Шейла оставила на столике пузырьки с таблетками от простуды — Элтон поназаказывал те, какими сто лет назад его пичкала ба, если ему вздумывалось грипповать. Сказал Риду, что это от привет от Перкинсона — тот и проверять не подумал. Желейные капсулы делают свое дело — температура немного спадает, горло мягчеет. Хорошо бы чего-нибудь попить. Совсем недурно было бы чего-нибудь выпить. Отменно бы с кем-нибудь…поговорить. Все, что угодно, только чтобы эта идиотская темнота со своими тощими руками вновь в него не вцепилась. Тупые дамочки повыносили все его запасы, впрочем, ничего достойного там и не было. Придется топать в гостиную. Очень славно — в дверях горит свет. Он уже и позабыл, каково это — быть дома не одному.  — О, так это ты тут сидишь, — бестолковый комментарий Элтона заставляет Рида поднять голову; он расположился на диванчике, копается в каких-то бумагах, раскидав их по столу.  — Мне уйти? — прохладно спрашивает он.  — Нет, зачем, — пожимает плечами Элтон, — Места нам хватит. Посидим…  — Ты хочешь сидеть прямо здесь?  — Ну да, а почему нет? — с вызовом бросает Элтон, — Я пришел почитать книгу.  — Читай на здоровье, — Рид вновь утыкается в бумаги. Элтон для виду дрейфует к книжному шкафу. Кто-нибудь вообще открывал его за эти годы? Когда-то он очень любил читать — маленьким, бывало, ночами не спал, бегая по страницам вместе с индейцами Купера и вылавливая носух в джунглях Даррелла, после наслаждался запрещенными книгами первых битников напополам с чопорным до колик Вудхаусом и пророческим классиком Форстером. Ничего этого на полках нет и в помине. Бессюжетные кислотные романы межуются с сочинениями древнегреческих, пылью рассыпающихся старцев. Читал ли Джон аристофановских «Лягушек»? А если нет — на кой хрен они тут стоят? Элтон, наконец, садится в кресло, в его руках — каталог музея Гугенхайма за 1973 год. Он размеренно переворачивает тяжелые страницы, через раз поглядывая на Рида. Джон делает подсчёты на калькуляторе. Элтону любопытно — он осторожно косится на коробочку с кнопками, но Рид все равно перехватывает его взгляд.  — Что такое?  — Это разве не тот калькулятор, что я тебе дарил когда-то на Рождество?  — Нет. Элтон недоверчиво хмыкает и сам себе округляет глаза — разумеется, это он. В молчании проходит ещё минут десять — слышен только тугой звук нажатия кнопок и хрусткий шелест страниц каталога.  — Ну и как у нас дела? — не выдерживает тишины Элтон. В Гугенхайма смотреть осточертело донельзя — перекошенные тела скульптур чересчур аутентично укладываются в туманную от жара голову.  — Что ты имеешь в виду? — непонятливо смотрит на него Рид.  — Имею в виду — как продажи? Как подготовка к туру? Что там…ну, в бизнесе? — скороговоркой заканчивает он.  — Не самое лучшее время начинать интересоваться делами, — Рид устало трёт правый глаз, — Все более-менее в порядке — так и останется, если я сегодня докалькулирую пару смет. Элтон краешком губ усмехается — Джон когда-то говорил, что «калькулировать» могут только дрочилы по типу Дика и Рея, а нормальные люди все же «подсчитывают».  — А чем потом займешься?  — Потом — это когда?  — Когда…кхм, когда докалькулируешь. Рид, не отрываясь от бумаг, тоненько ухмыляется.  — Раз уж я королевским указом лишён возможностей общения с ночными гостями, то, вероятнее всего, отправлюсь спать, чего и тебе, человеку болеющему, от всей души желаю.  — Рановато ведь ещё спать, — Элтон и сам не знает, куда ведёт свою беседу. Одно ясно точно — говорить с Ридом куда лучше, чем говорить с самим собой.  — А что предлагаешь? — поднимает голову Джон, — В скраббл поиграть?  — Ну нет, просто…не знаю, можно чаю попить, поговорить, — вдруг мелькает безумная догадка, — Можно и в скраббл, если хочешь.  — Нет, я не особый любитель, благодарю. Догадка оказывается глуповатой ровно настолько, чтобы не сработать, но Элтон подмечает — губы Джона весело дернулись. Когда-то ведь он умел его смешить — до боли в животе, до согнутых колен, до слезящихся глаз. Куда все это делось?  — Ну, а что насчёт чая?  — Я уже достаточно сегодня чаевничал. Послушай, Элтон, — негромко начинает он; внутри у Элтона тут же все холодеет, — Я очень устал, и все, чего хочу — просто разобраться с бумагами и немного поспать. Ты разве не заметил, что наши разговоры в последнее время заканчиваются исключительно твоими воплями фальцетом? Я бы очень хотел всего этого избежать, если позволишь. Элтон нервно щиплет себя за щеку.  — А я не буду вопить, Джон. Даже если бы и хотел — как ты можешь заметить, я едва ли могу открыть рот, — Элтон в притворной досаде разводит руками и беспомощно улыбается. Джон смотрит на него долго, будто о чем-то задумавшись, после чего медленно набирает кого-то по внутреннему.  — Подайте чаю в гостиную, Тереза, будьте так добры. И пару кусков мясного рулета. Да-да, того, что у вас так славно вышел сегодня, благодарю.

***

 — И сто они? Неуфели соглашилишь?  — Не уверен, что у них был выбор, — по лицу Рида расплывается самодовольная ухмылка, — Райдер составлен таким образом, что даже Иисусу там положен гвоздодер. Предусмотрено абсолютно все.  — Ловко, Тшон, — мычит Элтон. Он хочет сказать что-то ещё, но рот дополна забит рулетом. Рид аккуратно отрезает себе ещё кусочек, и тыкает вилкой в сторону Элтона.  — И прошу заметить — ни единого судебного иска. Все чисто и красиво. Умение ловко болтать, бесспорно, имеет значение, но, ничем не подкрепленное, оно останется лишь первой ступенькой на пути к достижению цели. Нужны письменные договоренности. И у нас они есть. Медисон-сквер-гарден отныне и вовеки веков будет наш в тот день, когда мы этого пожелаем.  — Чудо какое-то, — с энтузиазмом кивает Элтон. Он толком не знает, что именно представляется ему более чудесным — далёкий пустой стадион или куда более близкий Рид, который с давно уже не виденным увлечением рассказывает про своих успехи. Про их общие успехи. Все так, словно тысячу лет назад — когда они могли полночи не спать, валяясь в кровати в полной темноте, и Джон рисовал что-то пальцем в воздухе, объясняя, как сделать лучше, ярче, эффектнее. Элтон не понимал ни полслова, но теплый звук голоса убеждал его — верно, правильно, так и надо. И делал ведь — лучше, ярче, эффектнее. И темнота не ползла под одеяло — она сияла словами Джона и песнями Элтона. И куда все это…  — Будешь ещё чаю?  — Нет, спасибо, — Элтон сглатывает и тут же мягко щупает шею.  — Выпей ещё, лишним не будет. Легче становится?  — Да, немного. Он врёт — горло болит сильнее, но…какое это имеет значение? Пусть хоть отвалится, если ему так угодно.  — Мне думается, что надо завтра пригласить Перкинсона, если улучшений не появится, — Рид разливает остатки чая по меленьким японским чашкам.  — Они есть, Джон. Улучшения есть. Мне просто надо немного поспать, быть может, завтра-послезавтра ещё полежать. Буду как новенький. Они допивают чай, болтая всякой ерунде — Элтон чувствует, что темы для разговора Джон выбирает осмотрительно, а он и рад подыгрывать. Идеальный вариант — обсасывание третьих лиц, неприятных обоим. Посмеяться с глупых телевизионщиков, к примеру, никогда лишним не будет.  — Я ей объясняю — это костюм такой, ну никак не отцеплю я от него эту нашивку. Она машет, мол — стоп-съёмка, мы не можем такое снимать. Чокнутая дамочка.  — Да уж, — хмыкает Рид. Элтона беспокоит, что беседа медленно затухает. Он старательно копается в голове, пытаясь выудить историю подлиннее, наконец, находит, но Рид слушает невнимательно — и рассказ обрывается, зажеванным самим же рассказчиком.  — Почти двенадцать. Пожалуй, я уже пойду к себе, — Джон встает с дивана.  — Посиди немного. Мы ведь можем заказать ещё чего-нибудь поесть. Торт?  — Не стоит, Элтон. Я хорошо перекусил, надеюсь, что и ты тоже. Постарайся…постарайся не потерять этот рулет в уборной. Элтон вспыхивает.  — И не собирался, знаешь ли, — дерзко вскидывается он, но тут же тупит глаза. На лице Рида он не замечает столь привычной гримасы разочарования — оно пропитано лишь усталостью.  — Доброй ночи, Элтон.  — Доброй ночи, Джон. И спасибо. Спасибо за…спасибо. Рид вежливо улыбается и уходит наверх. Элтон долго размышляет над тем, отведать ему мескаля или все же мартини, но, так и не решив, отправляется в свою спальню. Горло противно ноет, на губах ссыхается гной. Ему бы поспать — но как тут заснешь?

***

Часы строго оттикивают половину третьего ночи. Элтон пылает в свете ночника, пытается читать, но буквы плывут перед глазами, вьются кольцами и напрыгивают друг на друга. Выключить ночник он не может, со включенным — не спится. Если бы кто последил, пока он будет засыпать — он смог бы безбоязненно закрыть глаза. Он тихо выходит из комнаты и, сгорбившись, дневает под дверями спальни Рида. Не первый раз за эту ночь — уже трижды он так и не решился постучать в дубовую дверь. Если бы придумал, что сказать, то постучал бы. Наконец, нужная фраза приходит в голову. Дерганный стук. Ещё один. Ещё один. За стеной раздается глухой шум. Дверь открывается.  — Элтон?  — Можешь посмотреть, пока я не засну? — скороговоркой лепечет он. Заспанное лицо Рида не может даже как следует удивиться.  — Посмотреть на что именно, прости?  — Просто посмотреть, пока я не засну. Я не пил и не принимал, и не блевал рулетом, — добавляет он на всякий случай.  — Элтон, я…  — Мне снятся кошмары из-за температуры. Не могу спать. Если бы ты проследил за ними, то я бы смог немного поспать.  — Проследил за кошмарами?  — Я не пил, Джон. Это просто температура. Ты же видишь…вот же она. Элтон хватает Рида за кисть и прикладывает ее к пылающему лбу.  — Ты принимал лекарства? — Джон смотрит ему в лицо, пытаясь найти осознанность. К своему удивлению — находит. Глаза Элтона тускло поблескивают, но этот блеск им подарил не кокаин и не виски.  — Да, мне лучше. Но я просто очень хочу спать.  — Если это лучше, то как тогда выглядит хуже? Я вызову Перкинсона…  — Вызови его утром.  — Он должен появляться по любой твоей нужде, ему платятся огромные деньги, и совершенно нечего его жалеть.  — Мне плевать на Перкинсона, пусть хоть сам себе в задницу залезет. Можно я просто немного тут полежу? Ты посмотришь — я быстро засну и не буду…не буду больше мешать. Рид укладывает Элтона к себе в кровать. Темнота в этой спальне совсем не такая, как в его собственной. Простыни холодят, голос Джона баюкает.  — Не уходи пока. Я очень быстро засну. Когда засну…тогда можешь уйти.  — Хорошо. Элтон, признайся честно, ты принимал лекарства правильно?  — Да, честно, каждую пилюлю. Я не знаю, почему так. Не уходи пока, ладно? Когда засну…  — Не уйду. Элтон кувырком падает в дурелом сна, просыпается каждые десять минут, мантрой повторяя одно и то же. Рид раз за разом даёт один и тот же ответ, сидя рядом с кроватью на маленьком пуфике. Утро находит их в одной постели: Джон спит без задних ног, держа Элтона за горячую руку — чтобы чертов дурень в любой момент мог проверить, что никуда он не делся.

***

 — Откройте рот. Ну же, сэр, мне необходимо посмотреть. Элтон недовольно выполняет просьбу. Перкинсон водит палочкой по щекам, вглядывается так, будто хочет через глотку рассмотреть содержимое желудка. Его темные, с медными крапинками глаза щуро оглядывают бледное лицо Элтона. Он напился таблеток, чувствует себя лучше, но словно бы плавает порой в тумане.  — Спустите трусы, будьте любезны.  — Там ангины нет, Перкинсон. А в комнате есть другие люди, — хмурится Элтон.  — Мистер Рид, вы не могли бы выйти?  — Я отвернусь. Зрелище ведь ранее невиденное, — Рид смотрит куда-то вверх, едва ли прячет усмешку. Элтон и сам против воли улыбается. Наконец осмотр окончен — доктор недовольно качает головой, собирая инструменты в маленький ящичек.  — Ох, сэр, я же столько раз говорил, что ваш образ жизни…  — Что мой образ жизни вам так сдался, Перкинсон? — не выдерживает донельзя смущенный Элтон, — Неужели певец не может заболеть горлом, а? Даже не выпивая? Что вам мой образ жизни, ну черт бы его побрал? Хотите сказать, что я схватил температуру, пока трахался с гриппозником?  — Спокойно, Элтон, — весело прерывает его тираду Джон, — Дай доктору сделать свое дело.  — Это и хочу сказать, — спокойно подтверждает доктор, что-то карябая на листочке. Перкинсон оправданно считал себя профессионалом — не зря лечит капризных див уже более тридцати лет. И диагнозы ставить ему было проще простого. — У вас гонорея. Вам же тяжело мочиться, не так ли?  — Да, но…нет, не может быть…это разве не из-за таблеток? — Элтон мелко трясет головой, с испугом переводит взгляд то на Перкинсона, то на Рида, — Я принимал до этого…кое-что, разве не из-за этого? И почему тогда горло болит?  — Гонорея передается в том числе оральным путем. Для этого необходим контакт с объектом инфицирования через…  — Не стоит продолжать, доктор. Элтон, я думаю, может догадаться о…путях. Рид произносит это тихо и вежливо. Он выглядит совершенно спокойным.  — Как угодно. Вам, к слову, тоже необходимо провериться, — доктор указывает на Рида своей ручкой. Тот чуть щурит глаза, задирает твердый подбородок.  — Нет нужды. Сексуальных контактов с больным не имею.  — Мое дело — предупредить, — Перкинсон хмурит морщинистый лоб, — Вот лекарства. Я расписал, что и когда принимать. Через пять дней — на прием. Сейчас это всё легко лечится, так что волноваться нет прич…  — Уволь его, Джон! — вдруг визгливо вскрикивает Элтон; он безрезультатно пытается встать с кровати, — Уволь его, он врёт! У меня не может быть этой дряни, это просто ангина! Ангина!  — Зачем уличать человека в его непрофессионализме, Элтон? — мягко отвечает Рид. — Я думаю, ты и сам знаешь, что доктор прав. Доктор корчит рожицу «ну вы понимаете» и отдает в руки Риду пару листочков. Рид прощается с доктором в холле — со второго этажа хорошо слышны крики Элтона. Перкинсон уволен. Уволен. Уволен. Уволен.

***

 — Рецепты на твои лекарства. Скажешь Терезе или кому-нибудь другому купить все точно по списку. Рид небрежно бросает листки на столик.  — Джон, это…это неправда. Я предохранялся, я не мог… Рид тяжело сглатывает — Элтон тут же замолкает. Он сидит в кровати чужой спальни, нервно комкает одеяло руками. Рид нависает над ним — он надевает на руку свои массивные золотые часы.  — Ты ведь знал, Элтон. Не мог же ты быть таким идиотом, чтобы не знать, верно? — задумчиво произносит он, глядя куда-то в стену.  — Я не знал! Это неправда! Джон смотрит на него так, словно видит в первый раз.  — Планировал своей прогнившей тушкой под меня подлечь? Чтобы и я имел честь прикоснуться к твоим чудесным развлечениям?  — Что? Нет! Прекрати нести чушь, Джон! Ты бред… Крепкий удар по лицу прерывает его, заставляет скулить и кататься по кровати. Элтон утыкается в одеяло, но вовсе не от боли прячет глаза.  — Чушь — это думать, что в тебе осталось хоть что-то человеческое. Я запишу тебя к доктору — тебе явно нужен полный осмотр. И никаких ночных гостей, Элтон. Нельзя подвергать проституток неоправданному риску. Элтон не знает, когда именно Джон ушел. Он долго лежит, пряча лицо во влажных ладонях. Горничные не заходят в спальню — по выражению лица уходящего мистера Рида они догадываются: то, что там лежит, мыть и чистить совершенно бесполезно.

***

 — Какое же это дерьмо.  — Вы слишком уж строги, Элтон, — улыбается Рената, — Новый звук, положим, не такой мощный, как на прошлых пластинках, но от него и не требуется этих мощностей — ритм его легко заменяет. А ваши песни все так же искренни. Элтону хотелось бы сказать дамочке что-нибудь едкое, он уже открывает рот, но женщина смущенно замолкает — и желание говорить гадости пропадает. Ренату Рид пригласил после двух недель непрекращающихся войн с придурком Кенни. Она хороша в своём деле, неконфликтна, обязательна. И не морщится втайне, как это делают другие звуковики, когда думают, что Элтон их не видит.  — Вы часто говорите об искренности. Откуда ей взяться, если тексты не мои? Их даже не мой друг писал, — интересуется Элтон.  — Все дело, наверное, в голосе. Вы рассказываете истории, и в них хочется верить. Вы звучите как хороший человек, — Рената старательно крутит колки, будто понимает, что сказала лишнее.  — Голос врёт, — разочарованно тянет Элтон — он хотел услышать нечто иное, — Самые мерзкие люди могут звучать как ангелы.  — Значит в них есть что-то ангельское, — пожимает плечами Рената, — Во всех нас есть и хорошее, и плохое, всем даётся понемногу — вопрос в том, как мы этим немногим распоряжаемся.  — Так вы думаете, что я хороший человек, Рената? Она смотрит на него с удивлением — вопрос задан с необычайной страстностью.  — Думаю, что да, — с улыбкой отвечает она наконец.  — Вы же меня совсем не знаете. Потому так и думаете.  — А вы не знаете меня. Я, например, очень люблю пить чай с незнакомыми людьми и болтать о всякой всячине — есть такая дурацкая привычка. Элтон растерянно смотрит на нее и молчит. Его беспомощность передается и ей.  — Простите, пожалуйста. Я вовсе не хотела…простите. Она быстренько собирает бумаги — она готова провалиться сквозь землю. Или хотя бы в другую комнату.  — Рената?  — Да? — оборачивается она.  — Могу я пригласить вас на чай как-нибудь? Я очень хочу тоже иметь такую дурацкую привычку.