Even dead

      — Сэр, если вы не выйдете из дома в ближайшие десять-пятнадцать минут, то можете опоздать, — Питер вздрогнул. За много лет он уже порядком привык к Искусственному Интеллекту, что время от времени любила напомнить о своём существовании в не самые подходящие моменты, и перестал шарахаться от резко раздающегося где-то над ухом голоса направо и налево, но в этот раз всё же не удержался и сделал этот предательский шаг в сторону. Видимо, он всё-таки снова потерял контроль и ушёл с головой в свои мысли, потому что точно помнил — последний раз, когда он смотрел на часы, до выхода было больше сорока минут.       — Спасибо, что напомнила, Эдит. Я уже почти готов, — едва слышно пробормотал себе под нос парень, не сомневаясь в том, что ИскИн прекрасно расслышала эти тихие слова. А после, прежде чем отставить на практически пустующую полочку фоторамку, в последний раз провёл внешней стороной ладони по стеклу, смахивая этим незамысловатым жестом с него несуществующие пылинки. Надежда на то, что ежедневное повторение этих действий поможет потускневшему за более чем десяток лет кадру, вновь засиять, не угасала уже очень долгое время. Ему никогда было не занимать упорства, так что вряд ли вера в это маленькое, чересчур своеобразное волшебство, когда-нибудь покинет его.       — Не за что, Питер. Всегда рада помочь, — вежливо отвечает Эдит и отключается. Она напомнит о своём существовании снова, если он опять потеряется в глубинах своего сознания, в этом нет нужды даже сомневаться, а пока даёт хозяину право на такую необходимую тишину и одиночество.       На этом фото* Питер улыбается той самой улыбкой, про которую часто говорят «от уха до уха» и выглядит, пожалуй, уж слишком счастливым и возбуждённым от кипящих в крови эмоций, что вот-вот вырвутся наружу искрящим фейерверком. Хотя… Это вполне нормально для мальчишки, который стоит рядом со своим кумиром, — да не просто стоит, а ещё и рожки тому показывает! — и вдобавок ко всему этому, что уже само по себе должно довести обычного человека до полуобморочного состояния, держит в руках сертификат, подтверждающий прохождение Питером Паркером стажировки в Stark Industries. Липовый, конечно, напечатанный на цветном принтере специально для тёти Мэй, но всё же являющийся настоящим подарком, чудом, для обычного подростка из Куинса, что и мечтать не мог, когда-нибудь не то что прикоснуться или поговорить, а даже увидеть вживую предмет обожания.       Тони Старк, однажды появившийся в его потрёпанной гостиной, и правда был настоящим чудом.       Паркер тяжело вздохнул и с силой, наверное, даже сильнее чем это требовалось, нажал на выключатель ни в чём неповинной лампы, стоящей на рабочем столе, кажется, со дня заезда заваленном всякими уже не нужными чертежами, перегоревшими и, совсем иногда более-менее, целыми проводами, различными схемами, платами, таблицами, графиками, сводками и многими-многими другими несомненно «нужными» вещами, что регулярно, раз в два-три месяца, проходят свою проверку на наличие полезных качеств и свойств. Среди всего этого безумства неприметно разместились несколько пустых кружек, на дне которых застыл кофе, горьковатый привкус которого всё ещё чувствовался на языке, заставляя поморщиться от воспоминаний о напитке, который когда-то имел честь называться любимым, и Питер, протянувший было руку для того, чтобы наконец унести грязную посуду в раковину на кухне, почувствовал прикосновение холодной, скользкой ткани.       Галстук, точно.       Вспомнив, зачем пришёл в спальню, больше используемую как рабочий кабинет, нежели чем место, где можно закрыть глаза и дать своему организму право на нормальный, здоровый сон, Питер подавил в себе желание сделать фейспалм и, мгновенно забыв про так и оставшиеся стоять на столе кружки, развернулся и поспешно сделал несколько шагов к стоящему в углу зеркальному шкафу. Несколько раз парень честно попытался затянуть ткань на шее так, как когда-то давно, в подростковом возрасте, его учила по видеоурокам на YouTube тётя Мэй. Но то ли галстук был бракованным и потому отказывался слушаться, то ли это руки предательски подрагивали, не в силах поймать и завязать синюю ленту так, как нужно, но спустя ещё несколько попыток, Питер, едва сдерживая так и рвущиеся наружу нелицеприятные выражения, не глядя отбросил галстук в сторону, чтобы тяжело дыша, уставиться на собственное отражение.       Светло голубая рубашка аккуратно заправлена в тёмные джинсы, купленные совсем недавно. Паркер даже помнит, как утром отрезал ножницами заводскую бирку и тщательно разглаживал стареньким, скорее назло владельцу доживающим свой век, утюгом складки, образовавшиеся в магазине в местах сгиба. Чёрный ремешок шутера, недавно адаптированного под неприметные электронные часы, мягко обхватывает правое запястье. Второй, если Питеру не изменяет память, ждёт своего часа в сумке, брошенной где-то в углу коридора вчера вечером после длинного дня.       Питер изучает своё отражение ещё раз и ещё, стремясь найти хоть один изъян, который получилось бы использовать как более-менее правдоподобную причину не идти, остаться дома, углубиться в вычисления и долгое время подавлять в себе совесть, упорно твердящую, что он просто не сможет скрываться вечно, ему придётся сделать это, если не сегодня, так завтра, и лучше от этого факта ничего не будет, пока наконец не останавливается на лице.       Губы непроизвольно кривятся в неком подобии улыбки, вырывается нервный смешок. Интересно, как много времени потребуется обычному человеку, который мало или же и вовсе не знаком с самим Питером, чтобы увидеть за стёклами неснимаемых им очков уставший взгляд? Наверное, очень много. Раз даже Неду потребовалось несколько лет, прежде чем серьёзно заявить: то, что он видит в глазах своего лучшего друга, вряд ли может принадлежать обычному (хей, в мире где столько всего невозможного, Человек-Паук уже давно должен был стать обыденностью) парню, которому лишь пару месяцев назад перевалило за двадцать один. Такой взгляд скорее можно заметить у повидавшего жизнь старика, что весь свой век провёл в неуёмной работе и из последних сил доживает последние годы, даже не стремясь справляться с накопившейся за много-много лет усталостью. Никак не у молодого мужчины, которому всё ещё должен быть свойственен подростковый максимализм, когда море по колено и всё ни по чём. Даже Мэй иногда говорила, трепля племянника по всё ещё непослушным волосам, что ему надо бы развлекаться, пока для этого подходящее время. Закатывать шумные вечеринки с друзьями по вечерам пятницы, да так, чтобы они плавно переходили в утро субботы. Найти себе девчонку. Развлекаться, влюбиться… Никак не запереться в своей комнате, обнявшись с ворохом документов, среди которых, если хорошо так постараться, можно было найти листы, выпавшие из чернового варианта дипломной работы для MIT, что всё ещё пылятся в этих стенах, несмотря на то, что само высшее учебное заведение было окончено около двух, а может двух с половиной, лет назад.       Да, он всё-таки поступил в Массачусетский технологический институт в семнадцать, когда вернулся, благополучно и, возможно, совсем чуть-чуть самонадеянно решив, что школа уже вряд ли сможет его научить чему-нибудь полезному, а терять ещё пять лет, опять терять впустую, у него уже тогда не было ни сил, ни желания. Поступил сам, сдав вступительные экзамены на высший балл, несмотря на то, что приёмная комиссия, да что уж говорить? — Сам директор MIT! — отказывались вести у него экзамены, аргументируя это тем, что для «Питера Бенджамина Паркера уже есть место в лучшей группе на физико-техническом факультете».       Мистер Старк со своей чёртовой привычкой предусматривать всё и даже больше.       Питер помотал головой, загоняя ненужные сейчас мысли в самые потаённые уголки сознания. У него ещё будет достаточно времени, чтобы предаться воспоминаниям, в этом не стоило даже сомневаться, а потому поспешно развернулся на каблуках лакированных кожаных ботинок, совсем недавно заменивших привычные, пусть и порядком потрёпанные кроссовки, и последовал в коридор.       Эдит услужливо и уже совсем привычно подсказала, в каком углу осталась сумка с тем самым вторым шутером, тактично, не задавая лишних вопросов, помогла найти ключи, почему-то лежавшие на кухонном столе, хотя Питер был свято и до последнего был уверен в том, что даже не заходил прошлым вечером на кухню, а также напомнила, что следует немного поторопиться, дабы вернуться в заданный протоколом график.       Паркер, по наитию проигнорировавший лифт, прыжками преодолел лестничные пролёты и, уже открыв ведущую на улицу дверь, на долю секунды позволил себе задаться вопросом — что бы он без неё делал?       Одиноко стоявшая посреди рабочего дня на парковке Ауди пусть и не была самой лучшей моделью этой марки, но Ауди всё же являлась. Чёрный корпус, кожаный салон. Машина премиум. И это было видно сразу.       Квартира в центре Нью-Йорка и этот автомобиль — одно из многих, от чего Питер не смог отказаться ни сколько из-за своей собственной прихоти или желания, сколько из-за того, что отказаться ему просто-напросто не позволили, практически насильно всучили в руки документы на собственничество, и, игнорируя какие-либо попытки сопротивления, заставили поставить свою подпись, безжалостно используя фразу «Он хотел бы этого, Питер». Кажется, если через пару лет он узнает, что где-то в Тихом океане плавает остров, оформленный на его скромное имя, то не сможет даже удивиться, как следует.       Питеру не нужно было всё это. Ни машина, ни квартира, ни чёрт возьми, малейшая возможность существования собственного архипелага! Он бы смог добиться всего сам. Честное слово, мозги ведь даны именно для этого — чтобы знаниями пробиваться себе дорогу в свет, а не идти по заботливо высеченной кем-то другим дорожке. Да, возможно, первое время было бы трудно. И машина не была такой дорогой, и квартира не была бы обустроена по последнему (в прямом смысле, последнему, кое-что не изобрели до сих пор) слову техники, но ему было бы легче без этого вязкого, скользкого чувства вины, что медленно съедало изнутри, тихим шёпотом напоминая — вот что сделал для тебя этот человек, а чем же отплатил ему ты?       Питер покрепче перехватил одной рукой руль, а другую с тихим вздохом положил на коробку передач, мысленно напоминая себе о том, что потом, — не сейчас, — сможет вдоволь насладиться самобичеванием. Возможно, даже разделит этот момент в компании стакана крепкого виски будто с его способностями к регенерации вообще возможно позволить себе такую простую слабость — напиться.       Мотор мерно гудел, а за окном привычно проносились тысячи и тысячи серых, как один небоскрёбов. Даже цветастые, вечно мигающие и рябящие вывески смазались в одно большое серое пятно, неприятно маяча пред глазами. Люди на тротуарах куда-то спешили, бежали, то и дело раздавались крики по воле случая обрызганных девушек, а так же непечатные выражения из уст тех, кому не повезло по собственной невнимательности промочить ноги — и всё это так же серо, скучно, привычно.       На улице было пасмурно, это удручало. Питер никогда не любил дождь. Он даже ответить не смог бы, почему, если бы кому-нибудь однажды пришло в голову спросить об этом. Просто напросто, в каплях, падающих с неба, он не видел ничего прекрасного, ничего достойного отклика писателей и поэтов. Искренне не понимал, в чём суть романтизирования этого природного явления. Дождь — всегда уныло, грустно, депрессивно. Дождь всегда наводит тоску — именно то, что Питер гонит от себя изо всех сил, выстраивая вокруг себя невидимые стены, которые эти капли смывают, оставляя в одиночестве дрожать наедине со своими безрадостными мыслями и скатывающейся по спине холодной влагой.       Но сейчас он уже пару раз ловил себя на мысли, что то и дело кладёт свою руку на ручку включения дворников.       Сегодня дождь — как раз то, что ему катастрофически необходимо.

***

      Питер припарковался в узком безлюдном переулке за пару кварталов до места назначения, чувствуя, что чем ближе момент, откладываемый им так непростительно долго, тем ощутимее трясутся руки, не давая отстегнуть ремень безопасности ни с первого, ни со второго, ни даже с третьего раза. В голове гудело, а в висках пульсировал пульс, заставляя морщиться и до скрипа сжимать зубы после каждого, раздавшегося в ушах звона. Сердце билось в груди, как бешеное, кажется, желая выскочить из грудной клетки, а воздух, наоборот, не хотел ни поступать, ни выходить из лёгких. Пришлось изрядно постараться, для того чтобы сделать нужный организму глоток кислорода       Идти было не так долго. Всего-то две-три минуты в среднем темпе, но для Паркера, которому казалось, что ещё чуть-чуть и земля вовсе уедет из-под неслушающихся ног, которые он умудрялся переставлять лишь чудом — прошла практически вечность. Какая-нибудь поверхность, на которую можно было бы опереться, сейчас была бы как нельзя кстати, только вот школьные парковки, увы, такими не располагали, поэтому Питеру ничего не оставалось, как собрать в кулак последнюю волю, опустить мешающие руки в карманы и посильнее прикусить внутреннюю сторону щеки, болью стараясь привести себя в чувства и развеять скользящий перед глазами туман. Паническая атака, последнее, что ему было нужно именно сейчас. А если верить Эдит, а ей лучше было верить, сейчас надвигалась именно она.       Школьный двор уже был забит под завязку разномастными автомобилями на любой вкус и цвет — от стареньких Тойот, до новеньких пикапов. Но за тонированными стёклами всех до единой можно было увидеть взрослых, решивших в такую по-настоящему премерзкую погоду забрать своих детей с уроков самостоятельно, а не заставлять бедных мокнуть под дождём. Питер даже на несколько недолгих секунд позавидовал — он-то в любую погоду добирался до квартирки в Куинсе либо на своих двоих, либо на автобусе. Дядя Бен и Тётя Мэй при всём своём желании, никогда не могли его забрать с уроков. С их далеко не гибкими графиками это было практически невозможно, а брать без содержания… Деньги в их семье никогда не выходили на передний план ценностей, но даже с таким раскладом Питер прекрасно понимал — любая копейка будет нужной. И именно поэтому не в его праве было их винить. Всё же они всегда стремились к тому, чтобы обеспечить своего племянника всем необходимым: телефоном, пусть и не самым мощным, компьютером, новой одеждой и ещё многими вещами, в которых нуждаются дети и подростки. Ну, а после смерти Бена, Мэй и вовсе стало в разы труднее.       Задумавшись обо всём этом, Питер совершенно не заметил глубокую лужу у собственных ног и резко наступил в неё левым ботинком, невольно позволяя грязной воде промочить обувь и штанину джинс.       Чёрт!       С губ слетели ругательства, всеми правдами и неправдами проклинающие дождь во всех его проявлениях. Нога ощутимо промокла и парень буквально чувствовал, как противно хлюпает холодная влага под стопой, посылая по коже табун мурашек. Мерзко.       — Паркер?.. — Питер хотел было тяжело вздохнуть и продолжить свой путь по направлению к главному входу, невзирая на случившуюся неприятность — всё равно прямо сейчас он уже ничего не сделает, — но когда-то знакомый голос, произнёсший его собственную фамилию, заставил невольно обернуться.       А после немедленно пожалеть об этом. Хотя… Кого он обманывает? Знал же, прекрасно знал, спасибо подростковому прошлому, что всё будет именно так.       Хэппи, на первый взгляд, ничуть не изменился за такой долгий срок, как отметил Питер, покорно стоящий на месте и наблюдающий за тем, как Хоган широким шагом припускает по направлению к нему. Вот, совсем не изменился, всё тот же Хэппи, не считая, разве что, чуть покрывшиеся сединой на висках тёмные волосы и широкую складку на лбу, являющуюся настоящим подтверждением тому, как часто этот мужчина хмурится. Даже чёрный костюм, казалось, остался прежним. Он определённо был из тех людей, что если не любят, то уважают постоянство. Достаточно неплохое качество для телохранителя и начальника охраны одной из самых влиятельных семей в мире, верно?       Хэппи, пожалуй, выглядел, по меньшей мере, удивлённым. По крайней мере, Питер предположил, что факт игнорирования мужчиной протянутой им для рукопожатия руки, можно было считать удивлением. Поэтому Паркер, ещё с пару секунд неловко постояв с вытянутой ладонью, всё-таки убрал её обратно в карман брюк. Чтобы тут же вынуть, когда мужчина вдруг ни с того, ни с чего, притянул его в объятья и довольно крепко в них сжал.       Парню ничего не оставалось, как ещё более неловко похлопать Хэппи по спине и несколько надорванно произнести тому куда-то в плечо:       — И я рад вас видеть, Хэппи.       А он ведь и правда рад. Честно. Хотя, если говорить на чистоту, ещё пару лет назад никогда бы не признался кому-либо в том, что скучал по этому необъятному мужчине с большим сердцем, которого, намеренно или нет, сделали его «нянькой» очень много лет тому назад.       Хэппи отстранился спустя пару минут, но всё ещё остался стоять рядом, держа свою широкую ладонь на предплечье Питера и скрупулезно изучая взглядом на наличие разнообразных травм, ранений и прочих повреждений. Даже не сказал ничего, пока не удостоверился, что стоящий перед ним молодой человек взаправду является Питером Паркером — живым, целым, невредимым и безусловно, на все сто и даже больше процентов, настоящим.       В один момент Питеру хочется отвернуться и уйти, не сказав больше ни фразы, потому что видеть Хэппи, того самого Хэппи — человека, что долгое время не видел в его лице никого, кроме бесконечно отвлекающего от работы своими ещё более бесконечными сообщениями с маловажными отчётами о прошедшем дне и численной сводкой того, сколько кошек удалось снять с деревьев за последние пару недель, ребёнка, — облегчённо вздыхает и, поджимая губы, треплет по немного влажным волосам, прежде чем тихо озвучить вопрос, что и так незримо висит в пропахшем озоном воздухе между ними.       — Ты куда пропал, парень? Столько лет прошло… Мы ведь волновались! Я волновался. Пеппер. Я знаю, она звонила тебе, даже писала. Если не хотел видеть, то мог бы хотя бы ответить раз. Знаешь, убеждаться в том, что ты жив, основываясь только на новостях, в которых восхваляют подвиги сам-знаешь-кого, не есть правильно!       Питер пристыженно опускает голову, едва Хоган замолкает и, тяжело дыша, впивается в него взглядом, ищущим ответа на заданный вопрос. И он бы сказал Хэппи. Правда. Рассказал бы о том, почему уже пять… Пять чёртовых лет не выходит на связь с людьми, что стали ему если не настоящей семьёй, то теми близкими, которые постоянно держатся друг друга.        И он даже открывает рот, готовый выдавить скомканные извинения, хотя прекрасно понимает, что одним «Прости, я больше так не буду» можно отделаться только когда тебе пятнадцать, а гормоны бушуют не по-шуточному. Но тут же захлопывает его, неприятно стукнув зубами друг о друга.       Он не сможет сделать это, после того, как Хэппи вспомнил о миссис Старк. Слишком… Низко. Слишком мало для того, чтобы быть оправданным и хотя бы в самой малой мере прощённым.       Осознание того, как он по-настоящему жестоко поступил с миссис Старк, накрывает с головой.       Пеппер всегда была невероятной женщиной. Так писали многие СМИ, а Форбс ни раз признавал её самой успешной женщиной в мире, которая с должности простой секретарши смогла перейти на место генерального директора, а самое главное, стать возлюбленной и постоянной спутницей самого непостоянного миллиардера на Земле. Она была той представительницей слабого пола, про которых любят говорить «и в огонь, и в воду». Знает ответы на тысячу и один вопрос, может единолично вести за своими плечами с каждым днём всё больше и больше развивающуюся компанию, и вместе со всем этим остаётся самым понимающим, самым добрым человеком во всей грёбаной Вселенной.       И Питер, честное слово, всерьёз не понимал, почему именно Пеппер стала той, на кого свалилось всё это. Почему именно ей «выпала честь» наблюдать, как на её собственных хрупких руках медленно расстаётся с жизнью любимый мужчина.       Пеппер была матерью, которая без отца воспитывает маленького ребёнка. Ребёнка, что каждый день напоминает ей того, кто оставил их так рано. Она была мамой, что каждую ночь, — Питер уверен в этом больше, чем в чём-либо, — рассказывает маленькой дочери о том, каким невероятным человеком был её папа.       Тони Старк был большим.       Питер этим большим никогда не был и никогда не будет. Понимание этого простого факта гулкой болью отдалось в грудной клетке, что, казалось, сжимали железными тисками. Не достоин. Уж точно не после того, как собственнолично оставил их всех, потерявшись в глубинах собственной скорби и печали. Чёртов лицемер, считающий, что ему больно. Больно так сильно, что имеет право оставить всех и закрыться в собственной печали. Позволить себе закрыть глаза на то, что Пеппер больнее вдвойне. Втройне. В тысячи и миллионы раз.        Пеппер было тяжелее. Ей, вероятно, до сих пор тяжело. Но она держалась, держится по сей чёртов день, в отличии от Паркера, что сдался уже тогда, на том поле боя, ощутив отсутствие крепкого плеча за спиной. Пеппер выходила к журналистам уже через неделю после того, как схоронила собственного мужа и… Продолжает это делать. Ради дочери. Дочери, которая была слишком мала, чтобы видеть горькие слёзы своей мамы.       Питер же предпочёл уйти в тень.       — Хэппи, Хэппи, Хэппи! — вдруг раздался звонкий крик прямо у него за спиной.        Питер вздрогнул. Опять. Под пристальным взглядом Хогана поднял взгляд, сморгнув выступившие на глаза слёзы, и машинально отступил на шаг в сторону. Чтобы в следующую секунду, ещё неясно из-за пелены перед глазами, увидеть, как маленькая девочка, размахивая из стороны в сторону завязанными на макушке смешными, но от того не менее умилительными хвостиками, запрыгивает на руки в тоже мгновение улыбнувшемуся мужчине. Хоган говорит что-то, но Питер не может разобрать слов, и треплет Морган по волосам, как недавно это делал с волосами Паркера, вызывая у девочки протестующий возглас в перемешку со смехом.       Она не замечает его, а Питер чувствует, что его будто пригвоздили к месту незримыми гвоздями, что лишили возможности поддаться панике и рвануть со школьной парковки.       Да и вряд ли он смог бы отвести взгляд и сделать это.       Морган. Морган Старк. Маленький гений. Миниатюрная копия своего отца.       Кажется, так писали всеведующие СМИ в многочисленных статьях на просторах интернета и на обложках глянцевых журналов. Но Питеру никогда не хватало смелости перевести взгляд и посмотреть на приложенные фотографии, чтобы лично удостовериться в подлинности таких громких слов.       Сейчас у него нет выбора.       Она была похожа на него. Очень похожа. Те же карие глаза, которые могут поразить своей глубиной, та же широкая улыбка и густые, тёмные, чуть волнистые волосы. Тот же упрямый подбородок, который вскинула девочка, пока что-то щебетала на руках у Хэппи. И практически ничего от Пеппер — только лишь маленький, аккуратный носик и женская мягкость черт. Но…       Питер резко сглотнул. Из лёгких будто выбили весь и так немногочисленный кислород. Потому что он был целиком, полностью и абсолютно точно не готов к тому, что взгляд, которым наградит его маленькая Старк, будет один в один, как тот, которым смотрел на него Тони в тот день, когда пришёл поговорить и уже в комнате наседал с требованием подтвердить то, что стоящий перед ним парень является Человеком-Пауком — такой же требовательный, заинтересованный и не лишённый внутреннего превосходства над окружающими.       Кажется, это всё-таки передаётся по наследству.       Паркер был готов упасть на мокрый асфальт в ту же секунду, желательно так, чтобы больше никогда с него не подняться. Но вместо этого, под неуверенный кивок Хогана, опустившего малышку на землю, протянул руку, совсем так, как сделал это недавно, приветствуя Хэппи. Морган на мгновение замешкалась, но аккуратно сжала его ладонь своей маленькой ладошкой и, увидев, как Питер в нерешительности кусает губы, произнесла с той непосредственностью, что свойственна детям её возраста.       — Ты кто?       Почему-то именно сейчас, словно со стороны наблюдая за тем, как девочка заинтересованно прищуривается, Питер понимает — решение оставить всё пять лет назад, было далеко не лучшим решением в его жизни. И Морган Старк, стоящая напротив, является тому самым главным подтверждением.       — Я… Меня зовут Питер, Морган, Питер Паркер.       Всё-таки, даже будучи мёртвым, Тони Старк продолжает делать слишком многое для него. Продолжает значить слишком многое.       Кажется, пришло время Питеру отплатить ему тем же.