Хондо-кицунэ

      Грузный колокол.       А на самом его краю       Дремлет бабочка.       Я иду по пустому вагону. Звуки метро заглушаются каким-то гулом в ушах… Это вода? Я тону? Нет. Мой мозг все еще передвигает две палочки, называемые ногами у бумажных куколок.       Если бы я тонула, то просто расклеилась бы, ведь бумага теряет свои свойства при действии маленьких молекул H2O. Я создана из хрупкого материала. Бумажный человек. С бумажными мыслями. Или нет?       Я иду по поезду из бумаги? Почему я иду? Зачем? Когда я встала? Или не вставала? Как долго я иду? Куда ведёт меня дорога, длиной в метр между рядами сидений?       Это ведь последний поезд… Разве в таком шумном Токио сегодня никто не пьет в изакаях, рассчитывая успеть поехать домой именно этим последним сторожилой веток под землёй? Ведь после него уже поездов не будет, верно?       Кажется, что в голове есть только белый шум, перемешанный с нагнетающей тишиной воды…       Я иду дальше, не ведая почему иду. Шаг за шагом. Шаг за шагом. Шаг за шагом. Монотонностью робота, который сошел с ума и почему-то оказался не на свалке, а в абсолютно пустом вагоне метро. Я неисправна? Я девиант?       Темнота начинает сгущаться вокруг меня. Это что, кровь на сидениях? Кем они запятнаны? Я смотрю на свои руки. Черные перчатки без пальцев. Они запятнаны кровью? На секунду мне кажется, что я не слышу ничего. Или не кажется? Даже такой тихий скрип колес по рельсам перестаёт восприниматься моими ушами через толщу воды. Или чего-то похожего на воду. В любом случае, я перестаю слышать даже этот гул. Может ли быть отсутствие звука еще большим, нежели до этого? Полное отсутствие звука? Абсолютная тишина?       Капли начинают рисовать причудливую дорожку на полу. Кап-кап.       Наша жизнь — росинка.       Пусть лишь капелька росы       Наша жизнь — и все же…       Кажется, что эти красные капли — моя жизнь. Я иду дальше и дальше, а они всё стекают и стекают… Неужели мои руки настолько запятнаны этой жидкостью? Она вязкая и липкая. Но когда-то её не станет. Дорожка прекратит извиваться. Как и заканчивается жизнь бумажных людей. Её вытрут при уборке вагонов. Уже утром этот поезд снова поедет. Возможно, первым рейсом. В него зайдут те, кто не успел на этот. А кто-то успел? Утром здесь не будет следов. Как и когда-то не будет следов меня. Кому нужны бумажки? Куколки, которые не могут даже слышать…       Я иду дальше. Что-то режет меня по ноге. Случайно? Небольшая царапина. Но я совсем не чувствую боли. Нет жжения. Нет каких-либо ощущений. Мысли всё так же пусты. Полная тишина. В моих руках катана? Я иду до конца, дабы закончить свою бумажную жизнь харакири? Зачем тогда идти так далеко? Можно ведь и здесь?       Я приподнимаю свою правую руку с мечом. Провожу левой ладонью по лезвию. Получаю лишь кровоподтек. Дорожка продолжается.       Сидения? Этот меч виноват в том, что они бардового цвета? Или я? Или мы? Но здесь никого нет. С катаны начинает капать кровь. Лезвие всё покрыто красной краской. Когда она появилась? Интересно, в боях самураи чувствовали то же, что и я? Ничего? У них, думаю, это объяснялось выбросом адреналина. Как и полная тишина и спокойствие. Но у меня ведь нет переизбытка гормонов, и я не на поле боя.       Я иду дальше. Сзади меня что-то развивается. Это юбка? Это нечто, похожее на смесь юката и школьной формы? Безрукавка, но накладные широкие рукава, как в кимоно, закреплены лентами за несколько сантиметров до локтя, талия затянута длинным белым поясом. Верх, как у матроски и, возможно, глядя на свою спину со стороны, я бы сначала подумала, что кто-то изменил до неузнаваемости именно мою форму для школы. Всё чёрное. Кроме красной матроски, белого пояса и красных лент на «рукавах». Необычно. Когда я успела купить такое? Или сама сшила?       Я смотрю вниз и вижу на себе чёрные чулки. Зачем я обвязала колени широким эластичным бинтом? Или это просто белый бинт? На ленты не похоже… Обута я в обычные классические коричневые туфли. Выгляжу, как что-то непонятное и ненормальное в среде консервативных японцев. Весьма странно выгляжу, на самом деле. Но, кажется, в этом я чувствую себя комфортно и свободно. Вроде так и должно быть. Вроде мой внутренний мир и сущность нашла наконец свой идеальный и правильный наряд.       Груши в цвету…       А от дома после битвы       Лишь руины.       Я иду. Во второй руке появилась такая же катана. Я вижу переход в другой вагон. Иероглифы гласят, что он едет под цифрой пять. Кладу один из мечей на сидения, крови на которых стало больше, по видимому, и открываю двери, нажатием зелёной кнопки. Темнота становится еще темнее, если так можно сказать. Полное отсутствие звуков. Отсутствие всякого присутствия даже мыслей.       Мою щеку трогает мягкая шелковая ленточка. Красного цвета. Цвета крови и цвета спелых яблок. Таких сладких и таких кислых. Я иду в маске? В окна пробивается слабый свет. Я могу увидеть своё отражение в стекле. Это маска бакэнэко? Я не помню, когда её надела. Я не помню вообще, чтобы она была у меня.       Я не помню вообще ничего о своей жизни.       У меня нет мыслей и нет воспоминаний. Они и не нужны бумажной куколке, захлебывающейся в воде, которую даже не видит.       Маска заляпана капельками крови. Совсем немного. Так, что её красота не затмевается и так, что на неё хочется смотреть еще больше. Она притягивает. Или это я притягиваю?       Сзади начинает шевелиться что-то мягкое. Следующее окно открывает моему взору пушистый хвост. Я смотрю на хвост, на катаны в своих руках, на сидения, потолок и окна в каплях алой жидкости. Во рту начинает ощущается металлический привкус. Я чувствую, как это разливается по острым зубам. Острым клыкам?       Я иду дальше. Иду быстрее. Я начинаю бежать к спасительной двери с числом следующего вагона, пока не понимаю, что красные на чёрном фоне кандзи говорят мне: «Вагон номер пять».       Я буквально падаю на колени и начинаю плакать. Слёзы льются по щекам, сквозь маску, капая на пол, разбавляя красный на полу, делая его более светлым. Тьма сгущается. Гул проясняется и сводит меня с ума своей громкостью. Я понимаю, что этот вагон идентичен предыдущему и будет идентичен следующему…       «Отсюда нет выхода…», — шепчут мои губы.       Плачет кукушка.       Даже демоны — и те       Слушают её.