Гладь

Я сидел у огня камина в своем доме на Гриммо и неспеша потягивал огневиски. Наблюдал, как пламя облизывает деревянные сучья, бьется вверх, извивается огненной змеей и оставляет после себя угольно-черные следы копоти и тлеющие угли. Такие же следы, как те, что оставила в наших душах война. Побила, изломала, выжала досуха и бросила тлеть в ледяном холоде и пепле. Слишком многие не выдержали ее натиска. Слишком рано Хогвартс осиротел. Сразу после окончания войны шли суды - страшные и беспощадные. Все, кто был осуждён за связь с Волан-де-мортом, приговаривались к поцелую. Пир дементоров - вот что представляло из себя правосудие. Я присутствовал на большинстве заседаний, свидетельствовал за и против обвинения. Старался не смотреть в лица осужденных, не узнавать, не думать, не думать, не думать. Самым тяжелым для меня был суд Малфоев. Как же дорого мне обошлось спокойно смотреть в лицо старого врага и не выдавать никаких эмоций. Драко Малфой. Неестественно сгорбленные плечи, болезненная худоба и гордо вздернутый подбородок. Он выглядел так, будто на его плечи обрушился весь мир, и он едва держится, чтобы не опуститься к земле, не согнуться, не лечь, чтобы никогда больше не вставать. Осунувшееся лицо с глубокими тенями под глазами подчеркивало нечеловеческую бледность кожи и делало его похожим на призрак. Я почти задыхался от жалости и боли, глядя на него - такого - и чувствовал, как внутри что-то обрывается. Когда-то я поклялся его защищать, самому себе поклялся. Сразу после Сектумсепры, исказившей красивое эльфийское лицо страданием, поклялся больше никогда не причинять ему боль. Сберечь. Умирал от чувства вины и ужасно боялся за него. Хотел извиниться, все исправить, сделать хоть что-нибудь, что бы стерло ненависть и презрение из серых ледяных глаз. А потом было Адское пламя. Сердце, которое отказывалось биться от страха - снова за него, заносчивого и раздражающего слизеринца. Я готов был отдать жизнь, только бы вытащить его оттуда. Главное - живым. Только одна мысль билась в мозгу, когда вокруг бушевало пламя - только бы он был живой. Сам не знаю, почему это тогда стало для меня самым важным на свете - еще хоть раз посмотреть на его лицо. Адское пламя было моим извинением за сектумсепру. Малфой таращился на меня широко раскрытыми глазами и тяжело дышал. А я смотрел и не мог насмотреться, пока наконец не сделал то, что хотел сделать уже очень давно. Поднял руку и осторожно, почти невесомо погладил его большим пальцем по щеке, ожидая какой угодно реакции - испуга или отвращения. Но Малфой не отшатнулся и не завопил - он только смотрел на меня так, будто и он не мог оторваться от моих глаз, не мог отпустить. Будто испытывал то же, что и я. Нестерпимо хотелось прижаться к его губам своими, бережно и нежно, хотелось успокоить. Я уже почти сделал это - и остановился, увидев изумление в светлых глазах. И струсил. Выдохнул сквозь зубы, развернулся и ушел. А в следующий раз увидел его уже в суде. И понял, что пропал навсегда. Потому что такой Малфой - сломленный, с непривычно растрепанными и грязными волосами, отчаянием в глазах - никогда больше не выйдет у меня из головы. Я защищал в суде его семью так, как мог. Показания многих других свидетелей и воспоминания в Омуте помогли облегчить их наказание и оправдать самого Драко. Смягчающим обстоятельством стали угрозы Темного Лорда всем троим, их подчинение было признано недобровольным. Люциуса и Нарциссу выслали из страны на неопределенный срок, порекомендовав в ближайшее время не возвращаться. Кажется, я начал дышать только в конце заседания, когда серые глаза взглянули на меня неверяще с зарождающейся надеждой. А потом нас, детей войны, снова вернули в Хогвартс, доучиваться последний выпускной год. Вероятно, преподаватели считали, что все должно было пойти по-прежнему, но даже первокурсники понимали, что мир изменился навсегда. Не только большой магический мир, но и мирок каждого ученика - съежился, осиротел, замёрз. Смерть поцеловала каждое дитя Хогвартса и оставила на их лицах свой отпечаток. Слизеринцы обнищали и растеряли больше всех близких в судах и подвалах Азкабана. Это еще больше отдалило их от Драко, потерявшего только связь со своей семьёй и деньги. Но они были живы. Его отец и мать были живы, и это было так много, что настолько колючей и больной зависти не мог выдержать никто из слизеринцев - все они оставили его. Драко и раньше был очень нелюдим, считался слишком заносчивым и высокомерным даже для слизерина. Война окончательно отделила его невидимой чертой от остальных людей, перешагнуть которую не могла даже сострадательная и мягкая Макгонагалл, занявшая освободившийся пост директора. Я не знал, что именно война надломила в Драко Малфое, но я больше не слышал из его уст ни одной насмешки. Он словно застегнулся изнутри на тысячу молний и стал еще более недосягаемым для меня. Болезненно худощавый, высокий, с холодным взглядом и длинными волосами, почти до пояса. Он был похож на молодого эльфийского принца, а не на замученного бессонными ночами и холодом слизеринца. Я, как и он, всегда был один. Гермиона и Рон бережно по крупицам собирали свое хрупкое счастье, цепляясь друг за друга, и я не мешал им. Они были нужны друг другу. Джинни так и не смогла стать для меня кем-то большим, чем просто друг, и мы расстались мирно и тихо. После войны вообще все вокруг дышало тишиной, как будто кто-то наложил запрет на громкий смех, голос, выражение эмоций. В Хогвартсе чувствовалась зима. И в его глазах я тоже видел зиму. Глухую, темную и тоскливую, замораживающую мои внутренности изнутри. В первый раз он подсел ко мне сам, на обычном уроке. Не говоря ни слова, уселся на свободное место за партой и принялся выкладывать свои учебники. Я ничем не выдал своего удивления - молча ему кивнул и уткнулся в книгу. Он не должен был знать, как на мои губы сама собой наползла легкая улыбка, тень давно позабытой радости. Я впервые после войны искренне улыбнулся. А потом он повторил это же и на других уроках, под недоуменные шепотки остальных покидая свою первую парту отличников и присоединяясь ко мне за последней. И я чувствовал, как что-то внутри меня наконец успокаивается - все шло так, как должно быть. Именно он - Драко Малфой - всегда должен был сидеть рядом со мной и выводить каллиграфическим почерком свои записи. Я искоса наблюдал за ним. Проводил взглядом по прямой как струна спине, длинным шелковым волосам, резко очерченным скулам. Вылепленное из кожи и плоти совершенство, ставшее моим наваждением. Мы встречались с ним каждый день. На уроках, в гостиных, в башне, у озера. Сидели рядом и почти не разговаривали, изредка поглядывая друг на друга. Больше было не нужно. Это было всё. Малфой садился в полуметре от меня и застывал каменным изваянием, рассенно скользя взглядом по местности, и именно от его ледяного присутствия становилось спокойно на душе. Это был мой личный лед, замораживающий тревоги и тоску. Во время выпуска мы старались не смотреть друг на друга. Я давно готовился к этому дню и знал, что мне будет больно, но даже не предполагал, насколько. Сама мысль о том, что можно прожить всю жизнь, больше так и не увидев его лица, серых глаз и нечеловеческой красоты, причиняла физическую боль. Чувствуя, как сердце медленно терзает толстая ржавая игла, я все-таки посмотрел на него в последний раз, охватывая взглядом всю фигуру и стараясь запомнить именно таким - чтобы сберечь, сохранить, присвоить себе хотя бы воспоминание. Он был в черной мантии и брюках, с небрежно повязанным поверх шеи светло-зеленым шарфом. Изящный. Тонкий.С шелком вместо волос. Слизеринский змей. Чем ты меня приворожил? Как заставил думать о тебе постоянно? Каким заклятьем выжег, вытравил из моей души все возможности полюбить кого-то другого? Он встретился со мной взглядом, и мне показалось, что в нем мелькнула тщательно скрываемая тоска. Я смотрел на него долго, слишком долго. Настолько, что льдинки в его глазах начали трансформироваться в едва заметные сдерживаемые слезы. Я сморгнул, приняв это за обман зрения, и отвернулся. Земля под ногами подозрительно качалась. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Я дошел до двери быстрым шагом и вышел из Большого Зала, больше не оборачиваясь. А дальше была жизнь без Малфоя. Отчаянно пустая, холодная и безрадостная. Я выдержал два дня, прежде чем начал пить. Я пил дома, в Хогсмиде, пил в кабаках и барах, даже в маггловских богадельнях. Алкоголь почти перестал на меня действовать, и я знал, что скоро перейду на таблетки и тяжелую наркоту. Я не мог ничем заниматься - вдруг оказалось, что Национальный Герой самая настоящая тряпка. Я чувствовал себя поломанной и искореженной куклой, решил отдалиться от друзей и полностью погрузился в свое одиночество. В голове постоянно возникали образы - мамы,отца, Сириуса, Снейпа, Дамблдора, Фреда. Отец, мать и Снейп. Счастливы ли они теперь там, наверху? Как решилась их вечная головоломка? Не может быть, чтобы кто-то из них не обрел заслуженного успокоения. Там все должны быть счастливы. И я тоже буду там счастлив. Если уйду прямо сейчас, то без друзей и своего вредного Малфоя, но наверняка буду. Только вот...возможно ли мое счастье без слизеринского змея? Что-то мне подсказывает, что вряд ли.