По ту сторону занавеса

Занавес. Свет. Тишина в зале. Заключительный акт. Я смотрю на сцену из-за кулис. В зале стоит кромешная тьма, не видно ни лиц зрителей, ни самой сцены. Только четко очерченный круг яркого света, притягивающий взгляд и отталкивающий своей вычурностью и неизбежностью. Как же я хочу разбить тот злосчастный прожектор, что каждый спектакль указывает мне на место моей смерти. Трагичный финал, так полюбившийся вам, зрители. Каждый ждет его с каким-то мазохистским предвкушением. Каждый, кроме меня. Мой выход, но ноги как будто окоченели, а в горле пересохло. Холодок пробегает по спине, оставив после себя сотни мурашек. Ну же, давай, двигайся. Скажи последние слова. Упади на колени и прими свой конец. Зрители будут рыдать, кто-то даже в голос. Неизменная история, постоянно повторяющаяся реакция. Для меня это своеобразный круг ада. Тишина, падение, слезы, аплодисменты. Шквал оваций, обрушивающийся на якобы мертвого персонажа. Зачем они ему? С каждым последующим спектаклем мне все сильнее хочется закрыть руками уши и не слышать этих так льстящих кому-то звуков. С каждым последующим спектаклем в моей душе разрастается дыра, засасывающая все эмоции, оставляя лишь отчаяние. Да, умер мой герой. Тот, чья жизнь уже срослась с моей. Его смерть - моя смерть. Вы даже не представляете, каково это - умирать по несколько раз в месяц, а потом с неимоверной силой воли придавать своей жизни красок, необходимых для других ролей, других персонажей, для себя самого. Вы скажете, что это непрофессионально, настолько вживаться в роль. Может, вы и правы, но это моя работа - проживать жизни других. В наши дни многие забывают, что у актера тоже есть душа, а не просто десятки масок, которые он должен надевать, забывая о своем собственном «я». Мы, актеры, живем и перенимаем все эмоции и чувства тех, кого так старательно пытаемся показать на сцене. Мы оживляем, мы рассказываем, мы же и убиваем. И вот я стою в темноте, смотря на место, где все повторится. Первый неуверенный шаг. Я на сцене. Нужно взять себя в руки и решиться до того, как меня осветит ненавистный прожектор. Как все просто звучит, сначала нужно хотя бы вспомнить, как дышать. Непонятная судорога, сцепившая мои ребра до режущей боли, так старательно не хочет меня отпускать. Как будто кто-то невидимый пытается меня остановить, предостеречь… Но нет, я поднимаю голову и медленно прикрываю глаза. Глубокий вдох. И медленный выдох. Все, как меня и учили. Нужно всего лишь еще один раз сыграть и быть свободным. Освободиться… Запереться в гримерке, наскоро снять грим и бежать. Бежать до машины, нестись по трассе, перескакивать ступеньки лестницы, чуть ли не выламывать дверь в квартиру, включать свет во всех комнатах. Пить литрами первый попавшийся алкоголь, колоться непонятной дрянью, запираться в ванной под холодным душем, делать все, лишь бы не сталкиваться с реальностью. Я боюсь. Боюсь ее. Смерть. Она повсюду, она ходит за мной, она ждет. Она давно преследует меня, даже в моих снах. Я ожидаю ее каждую ночь, мысленно надеясь, что после этой безумной ночи все наладится, и я привыкну. Что я привыкну умирать. Я резко открываю глаза, понимая, что пауза затянулась. И я иду. Иду твердой, уверенной, немного шаркающей из-за плаща походкой к месту встречи с неизбежным финалом. Меня освещает яркий свет, и я чувствую на себе каждый колкий, заинтересованный и оценивающий взгляд. Мой монолог, мое откровение длится сравнительно недолго. Слова слетают с уст так легко, но с такой горечью оседают на сердце. В глазах начинает мутнеть, и я отчетливо ощущаю, как кровь стучит в висках. Что-то случится, тревога накрывает меня с головой. Я покачиваюсь, но успеваю опереться на тяжелый стальной меч, что я приготовил для последнего удара. Удара, несущего смерть и шанс на освобождение. Для удара себе в сердце. Кто-то презрительно фыркнет: «Суицидник!». Может, они правы? Не стоит отнимать у себя жизнь, а продолжать жить. Забыть о прошлом. Переписать концовку этой раздирающей душу истории? Отнять у других зрителей то, ради чего они здесь собрались? Ради великой трагедии. Вина привела моего героя к страшному и эгоистичному решению отнять у себя жизнь. И я его понимаю. Он принес слишком много боли другим, но прежде всего себе. Его вынуждали вершить суд, быть палачом. Он убивал, он предавал, он привыкал. Из-за него пролилось много крови и слез. Его можно понять, но невозможно простить. Он сам не смог себя простить, и чувство вины поглотило его, превращая душу в нечто уродливое и отвратительное. Он пытался сдаться, забыться, привыкнуть, но все было тщетно. В своем последнем монологе он долго мечется, но все же раскаивается и просит забыть о нем. Финальный аккорд. Он принял себя таким, какой он есть. Я больше, чем уверен, что каждый в зрительном зале сейчас пытается найти ему оправдание. Но его нет, таких людей не оправдывают. О них действительно предпочитают забыть. Человеческая душа отторгает и одновременно тянется помочь. Слишком противоречиво, не находите? Люди не могут выносить таких чувств. Им лучше забыть. Они забудут и о пьесе, и о моем герое, уж слишком много противоречий возникает всего лишь при одном воспоминании об этом мрачном человеке в неизменном черном плаще с такой несоизмеримой болью в глазах. Эта боль необъятна. Ее невозможно понять, только почувствовать. Мой герой уже даже не просит о прощении, он уверен, что это невозможно. Он уже не хочет жить, потому что уверен, что не достоин этого. Он уже никогда не поднимет ни на кого руку, кроме себя, потому что уверен, что не достоин дотрагиваться до других, даже самых пустых и ничтожных, по его мнению, людей. И он принимает последнее решение, навсегда прекратившее его существование. Он так и умрет без прощения, поглощенный собственным отчаянием, сломленный и раздавленный собственной беспомощностью. Он уйдет, но боль останется. Мои ноги становятся тяжелее, и уже не могут выдержать вес тела. Я медленно опускаюсь на колени. В глазах темно, лишь этот ненавистный свет еще различим где-то над головой. Я чувствую, как бешено пульсирует артерия на моей шее, и как капельки пота ручейками стекают по лицу, срываясь с подбородка и падая куда-то в неизвестность. Но, несмотря на все это, я думаю лишь о том, чтобы произнести последние слова. Слова прощания, слова, которые поставят жирную точку в уже давно моей трагедии. Голос становится все тише, но я стараюсь об этом не думать, лишь бы мне хватило времени, чтобы завершить начатое. Я чувствую, что люди в зале напрягаются, а откуда-то уже доносится первый всхлип. И вот они, последние строчки, которые я произношу из последних сил, но гораздо громче, чем рассчитываю: «Все повторяется, мы все живем во мраке, в невежестве и непроглядной тьме. Во мне еще есть силы для решающей атаки, один удар, забудусь же во сне». Я падаю. Давящая тишина уже ничего не значит для меня. Я уже не предаю значения плачущим людям, прикрывающим рты, чтобы не зарыдать в голос. Я уже не вижу свет, так недавно раздражающий меня. Я не слышу овации, сотрясающие зал. Я освободился от всего, что меня так долго угнетало, я наконец-то прожил свою роль до конца. Я умер, и на этот раз мне уже не нужно воскрешение. Я встретился с ней лицом к лицу. И она спокойно приняла меня в свои объятия. Та, что так долго следовала за мной. Я нашел покой.