прочь из моей головы

Ан пьян. Возможно, не будь он пьян, он бы не решился, но увы. Три порции виски (двойного и чистого) на голодный желудок переключили в его голове все тумблеры, отвечающие за "завтра ты пожалеешь, чувак", и вероятно завтра он и пожалеет. Сегодня он не жалеет ничего, кроме себя и себя. Чёрт возьми, сидеть в тихом углу было крайне уютно и удобно, можно было бы посидеть там ещё немного, и эта мучительная херня наконец-то прекратилась бы. План был такой: он выпускается, валит нахрен на дальние острова и до конца жизни снимает там социальные ролики. И ни о ком не думает. Тому, о ком он собирался не думать, в его плане отводилась небольшая роль чувака, который никогда больше не попадается ему на глаза. Идеально. План был прекрасен и был бы ещё более прекрасным и расчудесным, если бы не Ту, чёрт возьми, Ту, чтоб тебе. Ту стал слишком часто попадаться на дороге, и это невыносимо. Ну неужели ему так сложно перестать вилять перед ним своей прекрасной задницей? Ну, если быть честным, не совсем конечно перед ним, но у Ана, между прочим, нет шор, и если скосить чуть-чуть глаза, всё отлично видно. Это тоже считается! И руки у него тоже прекрасны. Нет, если объективно - в Ту прекрасно конечно всё, но руки... И то, как он держит камеру... Ан никому бы не признался, о чём он думает, когда видит, как Ту держит камеру, и что в этот момент по его мнению должно быть у Ту в руках. Это плохо. Это очень-очень плохо и очень-очень грязно, но он не может перестать. Это - господисвященныйпантеон - просто выше его грёбаных сил: перестать представлять руки Ту, рот Ту, всего этого грёбаного Ту, сволочное его наваждение, за что, а? И вот, пока он критически пьян и категорически настроен, Ан вышагивает в сторону общежития Ту. Он не то чтобы помнит дорогу, спроси его сейчас - он и к себе-то дорогу не вспомнит, это скорее тело автоматически ведёт его знакомым путём, тем самым, которым он вышагивал уже сотню раз: от бара к дому Ту, робко потоптаться неподалёку, попялиться на окна, пострадать и уйти домой, зализывать раны, затрагивать себя, мечтая, допуская тот минусовой процент вероятности, где Ту мог быть. Мог быть с ним, мог быть тем, чьи руки, чьё тепло, чьё тело, мог быть тем, кто... И он даже не знал об этом. Ан решил, что с этим пора завязывать. Ан не дурак, он всё прекрасно понял, его отвергли, мягко и аккуратно, но главное ведь факт, а не то, как это сделали, верно? Но ведь можно же было перестать быть повсюду, со всех сторон, окружать, светиться из каждого угла своим голосом, своим присутствием, своим собой? Именно это он и шёл, решительно втаптывая шаги в мрачную подъездную аллею, именно это он и шёл сказать. Пусть Ту уже перестанет быть всё время на периферии его зрения, пусть он не может выгнать его из головы, из сердца, из... ой, ладно, это говорить вовсе не обязательно, в общем, пусть он уже валит из его головы и вещи свои забирает, немножко уже осталось, ну пожалуйста. Пожалуйста. Если ещё и заплакать в конце, выйдет совсем трогательно, но, блядь, чересчур позорно. Так, нахрен слёзы, хоть и очень хочется. Хочется, да. Ещё ему хочется притянуть наконец Ту прямо с порога и заставить стонать своё имя себе в рот и в другие части тела. Или вот ещё хочется развернуться и вернуться в уютный бар к старому-доброму-мудрому графину с янтарной огненной водой. Но он уже решился, и он уже пришёл, осталось немного: подняться, постучать и попросить, чтобы тот перестал, больше не надо, Ан ведь не железный, прямо сейчас он вообще никакой. Ан ухмыльнулся каламбуру и вышел из лифта. И вот это был очередной прекрасный план, если бы не одно но. Ану никто не открыл. Ни на первый стук, ни на второй, ни на... А, ну он постучался два раза и потом не стал, застыл с поднятым кулаком и умер. Чёрт, твою грёбаную мать, что там внизу, вверху, где? Что такого ужасного он натворил в прошлой жизни, что в этой вынужден так позорно страдать? Топил котят? Это в голове мысли, потому что голова заторможена немного, а тело, оно уже привычно кукожится, падает на пол, дышит часто, утыкает голову в колени, часто бьётся сердцем, панически пищит в закушенный палец, умирает. Ан действительно уверен, что сейчас просто умрёт от страха в этой темноте, в одиночестве, в ужасе. И он практически уверен, что это смерть за ним пришла, прямо как в кино - ты не просто умираешь, подумать только! За тобой приходит твоя персональная смерть с голосом Ту, с руками Ту, говорит: "Твою мать, Пи'Ан!". Говорит: "Блядь!". Говорит: "Чувак, держись!". Говорит: "Ну вот, всё, я тут, я здесь, я с тобой". Поднимает с пола и прижимает к себе. И если предсмертные образы - это то, что проносится в голове, то у Ана к ним много вопросов. Откуда, например, он помнит, как пахнет Ту? Тёплым вечером, кофейной пенкой, кокосовым шампунем, нагретым пластиком и мускусной усталостью. Но если смерть - она такая, то пожалуйста, он согласен поумирать ещё немного, постоять вот так, вцепившись в трескучий рукав форменной рубашки и зажмурившись. Если он откроет глаза, и там не Ту, а ебучий свет в конце тоннеля, он клянётся: воскреснет и пойдёт топиться, чтобы надрать костлявой задницу. Ту-смерть между тем несёт какой-то бред про "заходи", про "чёрт, ты мне сейчас рубашку порвёшь", про "Пи, пожалуйста, потерпи, я сейчас, у меня где-то были свечи". Ему в руки суют что-то с ярким светом и гладят по спине, и Ан решается открыть глаза. Это не тоннель. Это определённо не тоннель, хотя там есть яркий свет, но если тот самый тоннель со светом в конце - комната Ту и внешняя вспышка, то это уже извините. Это уже ни в какие ворота. Это уже... Ан забывает что хотел, зачем приходил и чего ради живёт, когда видит испуганные глаза Ту, и это, ну вы понимаете, настоящий Ту, а не его больная фантазия. И верит, что он теперь не умрёт, и потом, наверное, тоже. Совсем потом оно конечно все умрут. Но не прямо сейчас. И он открывает рот с заготовленной речью, и там точно было "Ту, пожалуйста" и что-то типа "не мог бы ты перестать мне сниться" и "клянусь, я этого не хотел" и что-то ещё. Но он говорит: "Ту, пожалуйста". А Ту качается ему навстречу, и у него потрясающий рот. Так можно сказать, интересно? Чёрт, нет, Ану не интересно. Ану интересно, почему он не пришёл раньше.